IBERIANA-2 – იბერია გუშინ, დღეს, ხვალ

• Папаскири- Моя Абхазия

22748_100971009935891_2935265_n[1]

Зураб Папаскири

МОЯ АБХАЗИЯ

 ВОСПОМИНАНИЯ И РАЗМЫШЛЕНИЯ

 1976-1993

издат. «Меридиани». Тб., 2012.

B скобках указаны  страницы вышеуказанной книги.

Например {5} означает окончание 5-ой страницы и начало 6-ой – {6}

 

 

Вместо предисловия

  Идея написания воспоминаний об Абхазии давно витала в моих мыслях. Ещё в начале 1994 года, когда я выбрался из «Абхазского плена», на фоне ещё свежих впечатлений, вроде бы попытался перенести на бумагу мои рассказы (в разных аудиториях) о перипетиях 100-дневного вынужденного пребывания в Изоляторе временного содержания МВД Абхазии. Однако тут я натолкнулся на одну «преграду» – невозможно было рассказать о том, что происходило вокруг меня во время нахождения в заточении изолированно от «абхазского периода» моей биографии в целом. А к написанию подобного рода «обобщающих мемуаров» я тогда явно не был готов, да и считал это преждевременным. Так шли годы и я всё откладывал написание «мемуаров» на будущее, но, совершенно внезапно для меня, подвернулся случай, который как бы вынудил меня сесть за письменный стол (правильнее за компьютер) и, наконец-то, приступить к написанию «мемуаров».

Ровно год тому назад – 12 декабря 2011 г. я получил письмо через Facebook от известного сухумского журналиста Антона Кривенюка, в котором он сообщал, что готовит специальное издание, куда войдут «подробные интервью-воспоминания людей, переживших разные кавказские войны» и, в этой связи, выражал желание взять от меня «обширное интервью». Далее он уточнял «формат» интервью и писал о том, что его, прежде всего, интересует «человеческий подтекст». Апеллируя тем, что я «действительно изнутри» знал «все процессы», он просил рассказать «о разных временах через призму» моей жизни. Исходя из этого, Антон, в первую очередь, предлагал изложить «общие вехи биографии, даты, имеющие отношение» к моей «жизни и к судьбе региона в целом» и на этом фоне показать «глубокий социо-культурный пласт». Данный раздел он представлял как своего рода аналитику, «резюме прожитого этапа жизни и отношения к происходящим процессам».

Поначалу я отнёсся к инициативе А. Кривенюка с определённой осторожностью и некоторым скепсисом и на это у меня были достаточно веские причины. Дело в том, что ещё весной 2011 г. он в антигрузинском издании «Georgia Times» /«Грузия сегодня»/ (25. 04.2011) опубликовал информационный материал: «Историческая армянофобия» (http://www.georgiatimes.info/analysis/55662.html), в котором дал абсолютно ложную информацию о моём пребывании в Баку и учас{5}тии в работе совместной конференции «Кавказский дом и армяне», устроенном якобы «грузинскими и азербайджанскими учеными-националистами». Получилось так, что на этот пасквиль я отреагировал лишь спустя 3 месяца (24.07.2011), когда опубликовал ответ («Открытое письмо Антону Кривенюку. Или о какой мелочи забыл Сухумский журналист» – http://www.apsny.ge/order/1311530108.php). Тогда же состоялось наше заочное (через Facebook) знакомство.

С того периода между нами сложились весьма непростые отношения. Мы часто спорили на Facebook-е по разным проблемам. Иногда он выводил меня из себя своим открытым антигрузинским настроем, хотя порой бывало, что мы приходили и к общему мнению. На этом фоне, я не очень доверял ему и сомневался в том, что он сможет дать объективную интерпретацию моему видению проблемы. Однако, после небольшого раздумья, я всё же решил принять его предложение. Антон немедля прислал мне первые вопросы, которые были сформулированы следующим образом:

  1. «Вкратце      основные вехи биографии с рождения до того дня, когда началась война.
  2. Очень      интересен предвоенный период через призму ваших личных связей, дружеских и      семейных отношений. Вы работали в интернациональном коллективе. Можно ли      было ощутить грядущие события в то время. Было ли, допустим, в 90- или      91-м году ощущение долговременной стабильности? Чем вы занимались в тот      период …? Каковы были ваши успехи на работе, планы и т.д. Как вы себя      тогда позиционировали в повседневной жизни. Насколько отражались на вашей      жизни уже имевшиеся тогда противоречия? Приходилось ли сталкиваться, что      называется «лбами», с оппонентами? Если      да, вспомните конкретный случай.
  3. Война.      Вспомните, пожалуйста, её первый день. Где вы были и что делали? С какими      эмоциями вы встретили события? Когда появилось ощущение, что началась      именно война, а не временная заварушка. Вы были в Сухуми всю войну.      Расскажите, как деградировала жизнь в городе от мирной к военной. Как      начало войны отразилось на жизни именно вашей семьи. Когда и почему      созрело решение ваших детей уехать из города».

Сказать, что эти вопросы застали меня врасплох, значит, ничего не сказать. Ведь то, что от меня требовали, это означало ни больше, ни меньше написание своего рода «мини-воспоминаний». Я так и сказал Антону и попросил несколько дней. Однако не тут-то было. {6} Меня «занесло», я «утонул» в воспоминаниях и, естественно, не «уложился в срок». Так шли дни, недели и лишь на исходе второго месяца, где-то в конце февраля 2012 года, я наконец-то завершил мою «исповедь». Следуя предложенному Антоном принципу – в эти «Воспоминания» включить своего рода аналитику, «резюме прожитого этапа жизни и отношения к происходящим процессам», я решил вести повествование именно на фоне анализа тех событий, свидетелем и участником которых я и был. Это для меня не представляло большую сложность, так как подобный анализ мной был уже проделан в книге: «Абхазия. История без фальсификации (Издание второе, исправленное и дополненное. Тб., 2010). Я не стал ничего выдумывать заново и как бы «не мудрствуя лукаво» включил необходимые для раскрытия моей основной темы пассажи из вышеназванной книги. Это придало моим «мемуарам» некоторую научную нагрузку, что и толкнуло меня назвать эти «мемуары» так: «Моя Абхазия. Воспоминания и размышления». 1976-1993.

Однако, завершив работу над первоначальным вариантом «Воспоминаний», я не сразу отправил его моему «заказчику». Дело в том, что к тому времени, я всё больше начинал разочаровываться в Антоне – он на своей «стенке» Facebook-а стал выставлять весьма недружелюбные (даже циничные) по отношению к Грузии комментарии, за что, кстати, от меня получал достойный отпор. Постепенно наша полемика на Facebook-е становилась невыносимой для моего оппонента. Однажды он прямо обвинил меня в прогрузинской пропаганде и демонстративно удалил мои комментарии со своей «стенки», после чего я окончательно решил не посылать ему своё «произведение».

Такова предыстория создания данной книги и, несмотря на мои с Антоном Кривенюком «раскол», я благодарен ему за его инициативу. Если бы не эта его затея, Бог весть, когда ещё я решился на написание своих «мемуаров». Я благодарен Антону ещё и за то, что он – чего греха таить, на самом деле, безусловно, весьма талантливый и смышленый молодой человек – своими вопросами дал верное направление моему повествованию. Конечно же, рассказанное мною в этой книге отнюдь не полная картина моей «абхазской биографии» – в ней даны лишь её отдельные эпизоды, то, что я вспомнил, как говорится на скорую руку, своего рода – «экспромт». Со временем, я думаю, не раз придётся вернуться к «заданной теме» и постоянно дополнять её.

И ещё: я, как мог, старался акцентировать внимание именно на «человеческий подтекст» (и здесь совет Антона Кривенюка был совершенно излишним – я всегда жил этим «подтекстом»), чтобы мои {7} абхазские братья поняли, что не всё потеряно, что у наших народов есть немалый ресурс для достойного выхода из этой кризисной ситуации и восстановления всего того позитивного, что объединяло наши народы в прошлом.

Теперь непосредственно о содержании предлагаемой книги. В начале я думал опубликовать одни лишь «мемуары». Однако затем у меня возникла идея подготовки более обстоятельного издания, куда, помимо собственно «Воспоминаний и Размышлений», вошли бы и отдельные мои научные и научно-популярные статьи (а также интервью) разных лет по актуальным проблемам истории и современной ситуации Грузии-Абхазии. Эти материалы представляют собой своего рода дополнения и разъяснения тех мыслей вокруг абхазской проблемы, которые изложены в основной части – т.е. в Воспоминаниях и размышлениях» и за пропаганду которых я не раз подвергался преследованию со стороны сепаратистских сил в Абхазии.

В этом плане не меньший интерес представляют и отдельные мои официальные (данные разным информационным агентствам) и неофициальные (на Facebook-е) комментарии по различным вопросам, касающихся конфликтов в Грузии, русско-грузинских отношений, общекавказской проблематики и т.д., непосредственно имеющихся отношение к Абхазии.

Итак, всё что изложено в этой книге прямо и косвенно касается Абхазии. Это моё видение тех проблем, которые привели к трагедии 90-х годов и которые по сей день является главной болью грузинского и абхазского обществ. Это – Моя Абхазия, которая все эти годы никогда не покидала меня. Она постоянно со мной. Я живу этим, это главное направление всей моей научно-педагогической и общественной деятельности, которая целиком и полностью направлена на снятие напряжённости и примирение (но, естественно, не за счёт капитулянтских уступок и предания национальных интересов грузинского государства).

Я буду счастлив, если эти мои искренние помысли будут поняты (хотя бы отчасти) моими абхазскими братьями.

 Зураб Папаскири

12.12.2012. {8}

Немного о себе

 

Родом я из Зугдиди. Родился 15 сентября 1950 г. Родители – Валерьян (Валико) Тарасович Папаскири (1924-1991) и Параскева (Цуца) Фёдоровна Кварацхелия (1919-1995) были простые люди, со средним образованием. В Зугдиди прошло моё детство. В 1967 году окончил среднюю школу №3 г. Зугдиди и в том же году поступил на исторический факультет Тбилисского Государственного Университета, который окончил с отличием в 1972 г. В студенческие годы сделал первые скромные шаги в науку – выступал докладами как на университетской, так и республиканской конференциях. Под руководством видного грузинского учёного, чл.-корр. АН Грузии, проф. Шота Амбаковича Месхия – заведующего кафедрой истории Грузии и одновременно декана истфака ТГУ подготовил дипломную работу по истории международных отношений Грузии в эпоху Давида Строителя. В 1972-1975 гг. учился в аспирантуре Московского Государственного Университета им. М. В. Ломоносова (кафедра Истории СССР периода феодализма), по завершении которой там же защитил (в 1978 г.) кандидатскую диссертацию на тему «Грузия и Восточная Европа в XIXII вв. Из истории международных отношений» (в 1982 г. данная работа вышла отдельной книгой – «У истоков грузино-русских политических взаимоотношений» /издат. ТГУ. Тб., 1982/; в том же 1982 году за эту монографию и некоторые другие публикации по истории международных отношений Грузии в XI-XII веков, был удостоен премией комсомола Грузии). В МГУ моими научными руководителями были первоначально академик Борис Александрович Рыбаков, а затем чл.-корр. АН СССР, проф. Анатолий Петрович Новосельцев.

Трудовую деятельность начал в 1976 г. в Сухумском государственном педагогическом институте им. А. М. Горького, в качестве {9} преподавателя (сначала кафедры истории СССР, а затем кафедры Всеобщей истории). С 1979-го по 1989 г. занимал должности преподавателя, доцента, зам. зав. кафедрой Истории Грузии-Абхазии. Одновременно, с 1977-го по 1984 г. был председателем Совета молодых учёных ВУЗа. По рекомендации чл.-корр. АН Грузии, проф. Георгия Алексеевича Дзидзария, был избран заместителем председателя Абхазской организации Всегрузинского исторического общества им. Еквтимэ Такаишвили. Постоянно принимал участие в т.н. «Боржомских встречах» – ежегодных форумах историков Грузии.

С 1989 г. – после разделения АГУ и образования Сухумского филиала Тбилисского Государственного Университета им. Иванэ Джавахишвили, стал заведующим кафедрой истории Грузии данного вуза и занимал эту должность по 2005 году, когда кафедры были упразднены. В 1991 г. в ТГУ защитил докторскую диссертацию на тему: «Международное положение средневековой Грузии. 70-е годы X в. – 80-е годы XI в.». В 1994 г. было присвоено учёное звание профессора. В 2004-2007 гг. занимал должность зам. директора по науке, руководителя департамента научно-исследовательской работы Сухумского филиала ТГУ им. Иванэ Джавахишвили. После преобразования Сухумского филиала ТГУ им. Иванэ Джавахишвили в Сухумский государственный университет (2007 г.) по сей день – руководитель службы координации научной работы СГУ, профессор факультета гуманитарных наук, руководитель направления истории. В 1994-2006 гг. по совместительству работал старшим научным сотрудником и заместителем руководителя научно-исследовательского центра Истории грузинской государственной и гражданской дипломатии Тбилисского государственного университета им. Иванэ Джавахишвили (руководителем центра был сам ректор университета – акад. Р. В. Метревели).

С 1977 г. постоянно выступал с критикой сепаратистского видения истории Абхазии. С 1989 г. активно включился в грузинское национальное движение. Был инициатором создания Абхазской региональной организации Всегрузинского общества Шота Руставели и заместителем председателя этой организации. В 1992 г. при моём активном участии было создано новое общественно-политическое движение: «Прогрессивно-Демократический Союз». Я был в числе инициаторов-учредителей Координирующего органа грузинских общественно-политических организаций Абхазии – своеобразного «общественного парламента» – Совета Национального Единства, созданного в мае 1992 г. {10}

Во время военного противостояния в Абхазии нёс военную службу в штабе 2-го армейского корпуса Министерства обороны Республики Грузия, занимал должность старшего офицера (в звании капитана) отдела работы с личным составом Корпуса. После окончания военного противостояния, был арестован Службой Безопасности Абхазии и ровно 100 дней провёл в Изоляторе временного содержания МВД в Сухуми, откуда был освобождён благодаря вмешательству научных кругов и общественности, как Грузии, так и России.

В изгнании продолжил активную научно-педагогическую и общественную деятельность. Постоянно публиковал научно-популярные статьи по истории Грузии-Абхазии в периодической печати. Принимал участие в тематических передачах радио и телевидения, посвящённых актуальным проблемам истории и современной ситуации Абхазии. На протяжении 3-х с лишним лет вёл цикл лекций-бесед на русском языке по ключевым проблемам истории Абхазии на Абхазском радио, вещавшем на I канале Грузинского радио. Грузинский вариант этих лекций-бесед был полностью опубликован в периодическом органе неправительственной организации «Фонд общественных программ»ჩვენი გაზეთი («Наша газета»). В одно время шла публикация этих материалов на русском языке в газете «Свободная Грузия». В 2003 г. был опубликован (на русском языке) сокращённый вариант – своего рода резюме указанных лекций-бесед: «О национально-государственном облике Абхазии/ Грузия» (Тб., 2003). В 2004 и 2007 годах вышла полная грузинская версия радио-лекций в виде 2-томника: «Очерки из истории современной Абхазии» (ч. I. С древнейших времён до 1917 года. Тб., 2004; ч. II. 1917-1993. Тб. 2007). И наконец, в 2009 была опубликована полная русская версия вышеназванных лекции. В 2010 г. увидел свет второе издание данной книги (См.: З. Папаскири. Абхазия: История без фальсификации. Издание второе, исправленное и дополненное. Тб., 2010, резюме на английском языке).

Из общественно-политической активности особо следует отметить моё участие в общественном движении «Союза изгнанников Абхазии» (создано в 1996 г.). Будучи заместителем председателя этой организации, я руководил информационно-идеологическим направлением деятельности «Союза», был автором и редактором почти всех официальных документов. Эти материалы (в виде приложения) вошли в мою книгу: «Абхазия – это Грузия» (Тб., 1998, на грузинском языке). За эту книгу мне в том же году была присуждена Госу{11}дарственная премия Гиоргия Шарвашидзе.

Я автор свыше 160 печатных научных и научно-популярных публикаций, в том числе 17 монографий, книг, учебных пособий. Помимо вышеназванных, это:

  • Великие      деяния («Дидни сакмени»). Гл. редактор Р. В.      Метревели. Тб., 2011 (на груз. яз.), соавтор. – В книгу вошли 7      статей посвящённых жизни и деятельности разных политических и общественных      деятелей Грузии, в том числе царя «абхазов» Леона I-го и Гиоргия Шарвашидзе.
  • И восстала      Грузия от Никопсии до Дарубанда. Издат. Сухумского государственного университета.      Тб., 2009, 630 стр. (на грузинском языке);
  • Багратионы. Научное и      культурное наследие. Тб., 2007, соавтор (на грузинском языке);
  • История      грузинской дипломатии. Учебное пособие. Изд. ТГУ. Тб., 2003, соавтор (на      грузинском языке);
  • Иване      Джавахишвили. Энциклопедический словарь. Изд. ТГУ.      Тб., 2002, соавтор (на грузинском языке). – В «Словарь» вошли около      150 энциклопедических статьей;
  • От Давида      до Давида. Из истории международных отношений Грузии. 70-е      годы X – 80-е годы XI вв. Сухумский      Филиал ТГУ. Тб., 2001;
  • Разыскания      по истории Абхазии/Грузия. Изд.      Мецниереба. Тб., 1999 (соавтор).
  • Грузинский      дипломатический словарь, т. I. Изд.      ТГУ. Тб., 1997, т. II. Изд. ТГУ. Тб., 1999, соавтор. –      В «Словарь» вошли свыше 50 энциклопедических статей (на грузинском      языке);
  • Очерки      истории грузинской дипломатии, т. I. Изд.      ТГУ. Тб., 1998, соавтор (на грузинском языке);
  • Средневековая      Грузия на международной арене. Внешнеполитическое положение Грузии в      60-80-х годах XI века. Изд.: «Мецниереба». Тб., 1991 (на грузинском      языке).
  • Возникновение      единого грузинского феодального государства и некоторые вопросы      внешнеполитического положения Грузии. Изд.      ТГУ. Тб., 1990 (на грузинском языке).

Мои работы опубликованы на грузинском, русском, английском, немецком и турецком языках. Большинство из них помещены {12} на разных интернет-сайтах. Помимо этого я автор свыше 200 газетных статей. Признанием моей научно-исследовательской деятельности было присуждение Стипендии имени Шота Руставели в области – Истории Грузии (2010 г.). В 1994-2006 гг. был членом Диссертационного совета по защите докторских и кандидатских диссертаций по истории Грузии Тбилисского Государственного Университета им. Иванэ Джавахишвили. Выступал официальным оппонентом 7 докторских и 7 кандидатских диссертации. Под моим руководством выполнены и защищены 3 кандидатские и 1 докторская диссертация. Являюсь заместителем председателя главного редакционного совета «Трудов Сухумского государственного университета» и главным редактором серии гуманитарных и социально-политических наук (см.: http://sou.edu.ge/files/samecniero%20mushaobis%20koordinacia/ssu_shromebi_1_%282007%29.pdf; http://sou.edu.ge/files/samecniero%20mushaobis%20koordinacia/ssu_shromebi_5_%282008%29.pdf; http://sou.edu.ge/files/samecniero%20mushaobis%20koordinacia/ssu_shromebi_8_%282010-2011%29.pdf.

В 1998 г. по моей инициативе в Тбилиси возобновила функционирование Абхазская организация Всегрузинского исторического общества им. Еквтимэ Такаишвили. Являюсь председателем данной организации и одновременно главным редактором её периодического научного издания, ежегодника – Исторические разыскания (см.: https://sites.google.com/site/saistoriodziebani/russianhomepage). С 1998 г. по сей день издано 10 томов ежегодника.

Немного о семье. Моя супруга – Нона Шотаевна Бенделиани также из Зугдиди, с золотой медалью окончила Зугдидскую среднюю школу №1. По специальности – врач-педиатр – в 1974 г. окончила Ленинградский Педиатрический Медицинский Институт. Поженились мы в январе 1974 г. В декабре того же года в Москве (где жили тогда из-за моей учёбы в аспирантуре) родился сын – Теймураз Зурабович Папаскири; в 1982 году, уже в Сухуми родилась дочь – Натия Зурабовна Папаскири. Супруга за всё время нашего проживания в Сухуми, работала на станции Скорой и неотложной помощи педиатром. Темо в начале учился в 11-й грузинской средней школе г. Сухуми, но после того, как мы переехали в нашу квартиру – в Новый район, продолжил учёбу уже в школе №15, туда же поступила и Натия. Однако, с 1990 года, когда от этой русско-грузинской школы отделился грузинский сектор и на её базе была открыта новая грузинская средняя школа (№8 им. Константинэ Гамсахурдия) мои дети учились в этой школе.

После окончания школы (1991 г.) Темо поступил на историко-юридический факультет Сухумского Филиала ТГУ им. Иванэ Джа{13}вахишвили (спец.: «история»), который окончил (1996 г.) с отличием уже в изгнании – в Тбилиси. Его дипломная работа о противостоянии между Германией и антигитлеровской коалицией была опубликована отдельной книгой в том же 1996 г. (см.: Т. Папаскири. Сталин, Рузвельт и Черчилль против Гитлера. 1941-1945. Дипломатическая хроника и военные действия. Тб., 1996, на груз яз.). В 1997-1998 гг. Он учился в аспирантуре ТГУ им. Иванэ Джавахишвили по кафедре Новой и новейшей истории стран Европы и Америки, который окончил досрочно в 1998 году и в 23-х летнем возрасте защитил кандидатскую диссертацию на тему: «Проблема подготовки и открытия Второго фронта в англо-американской дипломатии /1941-1943 гг./». Следует отметить, что в таком раннем возрасте по всеобщей истории в Грузии ни кто не становился кандидатом наук. В 2002 г. под тем же названием вышла уже его монография

В 1998-2006 гг. Темо работал преподавателем, доцентом Сухумского Филиала ТГУ им. Иванэ Джавахишвили. С 2006 года уже работает в ТГУ им. Иванэ Джавахишвили – в главном вузе страны (2006-2009 – ассоциированный профессор, а с 2009 г. профессор, c 2006 г. – руководитель направления /по старой традиции – кафедры/ Новой и Новейшей истории стран Европы и Америки). В настоящее время занимает должность зам. декана факультета гуманитарных наук ТГУ. Он автор более 40 научных публикаций, в том числе 5 монографий, книг и учебных пособий (неполный список см.: http://sites.google.com/site/tpapaskiri/teimurazpapaskiri%27spublications). Его работы изданы на грузинском, английском и русском языках.

В 2005-2006 гг. в течение двух семестров в пределах программы молодых лекторов Нью-Йоркского Института Открытого Общества в качестве приглашённого профессора вёл лекционный курс в Висконсинском университете – Оклер (США). Был Президентским стипендиатом в 2000-2003 годов, обладателем Гранта Президента Грузии для молодых учёных (2009 г.). Наибольшую известность ему принесло участие в интеллектуальной игре «Что? Где? Когда?». – Является неоднократным чемпионом и призёром Грузии, чемпионом Южного Кавказа (в 2002 г.), в 2010 году был признан лучшим игроком и стал обладателем главного приза – Хрустальной совы. В 2002 г. Темо женился. Его супруга – Лела Убилава, уроженка Гали, выпускница филологического факультета (спец.: «Английский язык и литература») Сухумского филиала ТГУ им. Иванэ Джавахишвили. В 2003 г. у них родилась дочь – Мариам.

Натия также окончила филологический факультет (спец.: «Английский язык и литература») Сухумского филиала ТГУ им. Иванэ {14} Джавахишвили (бакалавриат), а затем магистратуру ТГУ им. Иванэ Джавахишвили, в настоящее время она работает преподавателем английского языка в Центре иностранных языков ТГУ им. Иванэ Джавахишвили и параллельно учиться в докторантуре Сухумского государственного университета; является автором небольшого сборника рассказов на английском языке (N. Papaskiri. Short stories. Tb. 2003). В 2005 г. Натия вышла замуж за Елдеми Ехваия, уроженце Абхазии (до изгнания жил в г. Сухуми, учился во 2-й средней школе). Он окончил экономический факультет Сухумского филиала ТГУ им. Иванэ Джавахишвили и Духовную семинарию, в настоящее время заканчивает Духовную академию Грузинского Патриархата в Тбилиси. В 2006 г. у них родился сын – Николоз. {15}

ГЛАВА I. НАЧАЛО «АБХАЗСКОЙ ЭПОПЕИ»

Начну своё «повествование» с моего переезда на работу в Сухуми в 1976 г. Это произошло после довольно изнурительных «баталий» с соответствующими инстанциями (с ректоратом ТГУ, Министерством высшего и среднего специального образования Грузии и даже высшим политическим руководством Республики – Центральным комитетом компартии Грузии), которые не сумели трудоустроить меня – аспиранта-целевика направленного в МГУ Тбилисским государственным университетом – в ТГУ. Тогда я предложил Сухумский вариант. Мой выбор на Сухуми пал по двум причинам: Первое, что я был родом из Зугдиди и хотелось быть поближе к дому, и второе – мне весьма импонировало работать рядом и под руководством Зураба Анчабадзе. Министерство высшего и среднего специального образования Грузии, которое имело соответствующее указание «сверху» – ЦК КП Грузии, охотно поддержало эту идею и министр, академик Г. Н. Джибладзе тут же (в моём присутствии) по «прямому проводу» переговорил с З. В. Анчабадзе. Зураб Вианорович, видимо, полагая, что никто мне не выделит штатную единицу (да ещё и в апреле – середине II семестра), пообещал найти учебную нагрузку для меня. Так я попал в Сухуми. Ректор, несмотря на некоторое замешательство, принял меня тепло и велел найти для меня часы зав. кафедрой истории СССР, проф. Ираклия Ахалаия, который, кстати, сначала попытался оказать сопротивление, но после того как понял, что я не являюсь протеже самого ректора, и то что я не такой уж «плохой парень», нашёл для меня часы по истории Грузии.

Но уже с нового 1976-1977 учебного года мне пришлось срочно переквалифицироваться в лектора совершенно далёких от моих интересов и квалификации дисциплин – истории Древнего Востока и истории Древней Греции и Рима, да и вдобавок дали часы и по истории первобытного общества (тогда в учебном плане по специальности «история» был такой довольно нудный предмет). Дело в том, что часов по истории Грузии уже не было, а на другой кафедре – всеобщей истории, которой заведовал проф. Вахтанг Адамия, как раз часы по названным выше предметам были вакантными. Более того, тогда под угрозой было само существование данной кафедры, так как там было всего 4 штатные единицы, а для сохранения кафедры нужна была как минимум ещё одна штатная единица. Вся надежда была на меня. К этому времени мои «полштата», как и ожидалось, попали под «сокращение». Я тут же выехал в Тбилиси – в министерство и, как молодой специалист, «выбил» для себя целую штатную единицу, с кото{16}рой и явился на кафедру всеобщей истории, чем спас кафедру от ликвидации. Кстати, эту процедуру мне пришлось пройти ещё раз через год, после чего я окончательно «влился» в коллектив. Помогло и то, что, в связи с преобразованием в университет, увеличились штатные единицы в целом, и уже не было необходимости сокращения «заезжего гостя».

Так я стал «основным» преподавателем совершенно чуждых для меня предметов. И начались мои мучения. Все эти дисциплины я проходил на первом курсе истфака ТГУ (к тому времени с тех пор прошли почти десять лет) и естественно мало что помнил. Приходилось ежедневно готовиться по каждой теме. Я принципиально отказывался от составления текстов лекции (на что настаивал, кстати, зав кафедрой), считая это несерьёзным с моей стороны – это же были бы фактически переписанные учебники, а не итог моих наблюдений и глубокого анализа. Поэтому я начал составлять подробные планы-конспекты и по ним «экспромтно» излагал изучаемый материал, что давалось весьма трудно, тем более, что тогда у меня фактически не было практики чтения лекций, особенно на русском языке. Тут я должен пояснить, что школьное и университетское образование я получил на родном грузинском языке и три года аспирантуры в МГУ, когда мне удалось провести всего лишь несколько занятий (и то практические) на русском языке, были явно недостаточными для того, чтобы я чувствовал себя уверенно в русскоязычной аудитории. Да тут ещё надо было преподавать незнакомые предметы. Ребята с пониманием относились моим «мучениям» и порой великодушно прощали отдельные погрешности языкового характера. Думаю, мои студенты «первого поколения», ныне известные по всей Абхазии люди: Сергей Арутюнов, Беслан Кобахия и др. и теперь помнят некоторые мои «курьёзы».

Курьёзы, связанные с преподаванием новых для меня предметов были и другого плана. Помню однажды, как-то после лекции, я зашёл на кафедру и вдруг вижу симпатичного старика с белой бородой и профессорским видом, который листает учебник по истории древнего востока В. И. Авдиева. Увидев отмеченные красным карандашом строчки на страницах данного учебника, меня охватила дрожь. Вот, думаю, всё, я пропал, приехал какой-то крупный специалист проверять меня. Какого было моё удивление, когда этот «профессор» – 75-летный старик, вдруг оказался нашим студентом заочником (?!), который пришёл сдавать зачёт Дмитрию Георгиевичу Гулиа (сын Татьяны Дмитриевны – внук Дмитрия Иосифовича Гулиа), молодому доценту нашей кафедры, которого ещё {17} до меня «наказали» чтением курса истории Древнего Востока на заочном отделении. Я сразу же позвонил в деканат и попросил Диму (он тогда одновременно был и зам. декана) подняться на кафедру и принять зачёт. К моему удивлению, он без всяких церемонии дал «от ворот поворот» моему «профессору», сказав мне, чтобы тот пришёл через два дня. Этот «профессор» (если я хорошо помню, по фамилии не то Соловьёв, не то Савельев) оказался майором в отставке, участником битвы за «Малую землю», однополчанином самого Леонида Ильича Брежнева. Он жил по соседству со мной – у центрального рынка. У него была очень богатая библиотека – в основном как раз книги по истории. Я с ним подружился и иногда брал у него нужные мне книги.

Раз уж зашёл разговор о моём местожительстве, скажу о том, что я с семьёй – супругой Ноной и годовалым сыном – Теймуразом – обосновался на ул. Кирова неподалеку от центрального ринка. Мы снимали однокомнатную квартиру у семьи Отара Амичба, которая там же рядом занимала 2-х комнатную квартиру. Эти квартиры даже были объединены, правда, соединяющая дверь практически не функционировала. Несмотря на это, мы жили фактически одной семьёй. Нашу дружбу укрепляла и то, что наша хозяйка – Клара Хвития была родом из Зугдиди. Мы прожили там более 6 лет, пока не переехали в «Новый район» в нашу кооперативную квартиру – в августе 1982 г. От проживания в доме О. Амичба у меня остались самые тёплые воспоминания. Это были прекрасные люди. Разговорным языком с детьми у них был русский, но между собой супруги говорили практически только по-мегрельски (Отар по матери был Такаишвили и хорошо знал мегрельский, несколько хуже абхазский и грузинский). Их сын – Георгий (Жорик) уже был студентом (учился в Москве), а дочь Далила заканчивала школу, после чего и она выехала учиться в Одессу. Потом появилась внучка – Илона (дочь Жорика), которую воспитывали бабушка с дедушкой и наши дети росли как брат и сестра (к сожалению, с ними никак не могу наладить связь).

Темо учился русскому языку (правда, Отар старался с ним общаться на мегрельском), а Илона – грузинскому. Вообще Отар избегал говорить по-грузински. Чего скрывать, он находился под сильным влиянием сепаратистской пропаганды и порой проявлял раздражение ко всякому грузинскому. На этой почве нам не раз (особенно в период кризиса 1977-1978 гг.) приходилось вступать в острый спор между собой. Никогда не забуду один случай. Как-то мы собрались в семье нашего соседа, где отмечали какое-то событие. Главы семьи по фамилии – Такаишвили (абхазской национальности), родственника {18} Отара, тогда не было в живых и детей воспитывала его вдова – Гулчёра Чантурия (грузинка из Гудауты). Я был тамадой и по привычке вёл стол по-грузински, тем более, что все сидящие за столом знали язык. Но учитывая то, что свёкор Гулчёры – абхаз Такаишвили иногда шептал с женой по-мегрельски, обращаясь к нему, я тоже переходил на мегрельский.

Так вот сколько раз я заговорил по-мегрельски с Такаишвили, тот демонстративно стал отвечать по-русски. Я едва выдержал и только из-за уважения к семье и его почтенному возрасту не стал «выяснять отношения» с ним. Но самое печальное меня ожидало впереди. На второе утро, выходя из квартиры, на пороге я слышу, как Отар также вышёл из квартиры с кем-то и разговаривает по-мегрельски. Оказался, это был тот самый абхаз Такаишвили. Т.е. вышёл некий конфуз: два абхаза – Такаишвили и Амичба не чураться разговаривать между собой на ставшем для них почти родным мегрельском языке и тот же Такаишвили категорически не желает общаться со мной – грузином-мегрелом – ни на грузинском и ни на мегрельском языке. Вот это иначе как полная деформация этно-национального сознания не назовёшь. Вот в чём трагедия. Благо дети этой семьи выросли (во многом благодаря стараниям матеры) без всяких подобных комплексов и в совершенстве владея и абхазским и грузинским (да и мегрельским), русским и может быть и другими языками, стали достойными гражданами своего Отечества – Грузии-Абхазии.

Следует отметить, что мегрельский был в ходу и в Сухумском пединституте (позже и в университете). Можно смело сказать, что вторым разговорным языком после русского (языка делопроизводства) в вузе – официальном учреждении были не государственные языки: грузинский и абхазский, а домашний – мегрельский, которым владели почти все: грузины, абхазы и т.д. Для меня выросшего в центре Мегрелии – Зугдиди, это казалось весьма странным – столько мегрельской речи я не слышал в моей школе, где практически работали одни мегрелы, сколько в Сухумском высшем учебном заведении. Однако, вернёмся к моим институтским будням.

Со временем, я адаптировался. К тому же параллельно на тех же курсах, где я преподавал предметы по древней истории, приходилось вести учебные занятия и по истории Грузии, которые мне давались куда легче и качественнее (студенты это чувствовали), хотя и это было не просто. Несмотря на то, что, я ещё в ТГУ специализировался по истории Грузии, в аспирантуре уже меня готовили как специалиста т.н. «Истории СССР», на самом деле по истории России (с древнейших времён до XIX в.), в результате чего, историю Грузии я по{19}рядком позабыл, за исключением XI-XII вв. (так как моя квалификационная работа была посвящена истории международных отношений Грузии XI-XII веков, естественно, этот период я основательно изучил). Ещё более поверхностными были мои познания в области собственно истории Абхазии и, главное, я лишь понаслышке знал о грузино-абхазских историографических спорах.

В этой связи, припоминаю один эпизод. Ещё будучи студентом, я как-то отдыхал в Сухуми и гуляя по набережной вместе с другом, наткнулся на группу экскурсантов, которых знакомил с историей города какой-то местный краевед (на вид славянской внешности). Так вот, этот экскурсовод вдруг облил грязью грузинских меньшевиков. Я не выдержал и «дал отпор», чем, кстати, вызвал возмущение некоторых экскурсантов, видимо «убеждённых коммунистов». Экскурсовод, узнав, что я студент исторического факультета, почему-то спросил меня, не являлся ли я учеником Пачулия. Как оказалось, речь шла об известном абхазском краеведе Вианоре Панджевиче Пачулия – авторе многочисленных историко-краеведческих очерков, с которым, позже у меня, несмотря на некоторые расхождения во взглядах, сложились довольно тёплые отношения. Но тогда мне эта фамилия ни о чём не говорила и я с вызывающей гордостью ответил экскурсоводу, что учусь не в Сухуми, а в ТГУ, у известного профессора Шота Месхия (как уже отмечалось, в ту пору декан исторического факультета ТГУ и одновременно зав. кафедрой истории Грузии, чл.-корр. АН Грузии). Так закончилось моё первое «столкновение» с коммунистическо-сепаратистским видением истории Абхазии.

Начав работу в СГПИ, я сразу же занялся изучением истории Абхазии, особенно после того, как мне пришлось выдержать «бой» с видным абхазским историком-этнографом, проф. Шалва Денисовичем Инал-ипа. Вот как это было. В 1976 году вышла монография Ш. Д. Инал-ипа: «Вопросы этнокультурной истории абхазов», в которой автор безапелляционно объявил абхазов единственными аборигенами территории современной Абхазии. Более того, в книге Ш. Д. Инал-ипа, которая, кстати, была издана неслыханным даже в те времена тиражом (5000 экземпляров), утверждалось, что предки абхаз-адыгов были первопоселенцами не только территории нынешней Абхазии, но и всей древней Колхиды (т.е. Западной Грузии), во всяком случае, Восточного побережья Чёрного моря уж точно. Картвельские же племена (мегрело-чаны, сваны), по его мнению, проникли сюда позже. Помимо этого, под сомнение был поставлен грузинский национально-государственный и этнокультурный облик «Абхазского» царства. Совершенно необосно{20}ванно говорилось о большом вкладе абхазского этнического элемента в средние века как в культурную жизнь православно-христианского мира, так и международную политику. Этническими абхазами, якобы создававшими собственно абхазскую национальную цивилизацию объявлялись выдающиеся грузинские деятели средневековья, такие как, например, известный философ Иоанн Петрици и т.д.

На эти «открытия», естественно, откликнулись грузинские историки, а также филологи (в книге весьма тенденциозно были освещены и языковедческие вопросы). Их особенно задело то, что книга Ш. Д. Инал-ипа не прошла апробацию в соответствующих институтах АН Грузии, а её редактором был московский академик – египтолог М. Коростовцев, который, будучи абсолютным дилетантом в области абхазоведения, тем не менее, объявил указанную книгу «настоящей энциклопедией» по истории и культуре Абхазии. Видные грузинские учёные (М. Д. Лордкипанидзе, О. М. Джапаридзе и др.) подготовили соответствующие рецензии на книгу Ш. Д. Инал-ипа. Однако руководство республики тогда воздержалось от их публикации, и Абхазскому обкому КП Грузии было предложено организовать обсуждение монографии Ш. Д. Инал-ипа на месте – в Сухуми, в Абхазском научно-исследовательском институте языка, литературы и истории им. Д. И. Гулиа АН Грузии, где оно и состоялось в марте 1977 г.

Накануне меня, тогда ещё фактически начинающего молодого учёного, вызвал ректор З. В. Анчабадзе и предложил выступить на обсуждении книги Ш. Д. Инал-ипа по одному из затрагиваемых в названной монографии вопросу. Речь шла о значении термина «Обези» в древнерусских письменных памятниках. Дело в том, что в моей диссертационной работе этой теме был посвящён специальный параграф и Зураб Вианорович прекрасно знал его содержание, так как читал мою статью, в которой как раз и освещался данный вопрос. По правде говоря, я к тому времени уже хотя и приобрёл книгу Ш. Д. Инал-ипа, но лишь полистал её и мало что знал о конкретных проблемах, затронутых в ней. На этот раз внимательно прочитав книгу целиком, по многим вопросам древней и средневековой истории Абхазии у меня возникли серьёзные сомнения относительно обоснованности отдельных далеко идущих выводов автора. Эти сомнения я высказал при повторной встрече с З. В. Анчабадзе, который не только подтвердил обоснованность моих суждений, но совершенно неожиданно для меня, стал «культурно поносить» Инал-ипа, назвав его «невеждой». После этого я смело «занялся делом» и буквально за один день написал довольно пространную рецензию, в {21}которой постарался академично, с полным соблюдением научной этики, свести на нет все доводы абхазского учёного в связи с его пониманием значения термина «Обези», а также понятий «Абхазии» и «абхазов» в XI-XII вв.

Тут я должен внести некоторую ясность. Известно, что древнерусские летописи и другие памятники письменностизнают практически единственное название единого грузинского государства XI-XII вв. – «Обези» (Абхазия). В историографии совершенно чётко и аргументировано показана вся несостоятельность и абсурдность попыток некоторых абхазоведов (в первую очередь, это относится к Ш. Д. Инал-ипа) интерпретировать «Обези», «обежанин» древнерусских источников, как «Абхазия» и «абхазы» в современном их понимании. Со всей категоричностью можно утверждать, что буквально во всех известных науке сообщениях древнерусских письменных памятников, упоминающих «Обези», речь идет об «Абхазии» в широком значении, т.е. о едином Грузинском государстве и его населении, которое, естественно, включало и собственно современную Абхазию и предков нынешних абхазов. Вот всё это, с привлечением данных первоисточников, а также комментариев ведущих учёных-историков, в том числе и крупнейших русских историков, я изложил в своём отзыве.

Первоначально планировалось обсуждение книги провести в узком кругу специалистов: историков, этнографов, археологов и языковедов – без привлечения широкой общественности и несколько втайне от неё. Однако соблюсти «конспиративность» этого мероприятия до конца не удалось. В зал заседания «проникли» и некоторые другие «заинтересованные» лица, которые чуть было не сорвали обсуждение книги. Заседание вели директор Абхазского Научно-Исследовательского Институте Языка, Литературы и Истории им. Д. И. Гулиа АН Грузии, проф. Г. А. Дзидзария и ректор СГПИ, проф. З. В. Анчабадзе, который, фактически, выступил в качестве главного оппонента. «Партийный контроль» осуществлял тогда зав. отделом агитации и пропаганды Абхазского обкома КП Грузии, кандидат исторических наук Владимир Джемалович Авидзба. Выступление проф. З. В. Анчабадзе длилось в течение полутора часов. В нём был дан исчерпывающий анализ рассмотренных в книге Ш.Д. Инал-ипа проблем и убедительно доказана ошибочность его взглядов по ряду кардинальных вопросов истории древней и средневековой Абхазии. В отдельных эпизодах Зураб Вианорович был слишком строг. Так, в одном случае, чтобы показать некомпетентность Инал-ипа по какой-то конкретной проблеме, он даже произнёс сле{22}дующие слова: «по этому вопросу Шалва Денисович вообще «в пелёнках». Не менее критическими были выступления других абхазских учёных: самого Г. А. Дзидзария, Х. С. Бгажба (я и сегодня хорошо помню его слова, сказанные относительно Инал-иповской трактовки какой-то лингвистической проблемы: «эта не наука, а просто фантазия»), Г. К. Шамба и особенно, как ни странно может это показаться сегодня, Ю. Н. Воронова, которому устроили настоящую обструкцию.

На этом фоне, моё выступление (кстати, единственного из присутствовавших на заседании грузинских историков) было строго выдержано в плане научной этики и в нём было проявлено весьма почтительное отношение к оппоненту. Несмотря на это аудитория моё выступление встретила «в штыки». Меня трижды останавливали и требовали, чтобы я «сел на место» (тон задавала некая дама в почтенном возрасте; как оказалось – эта была сама Тамара Платоновна Шакрыл – известный лидер «абхазского мятежа» 1967 года). Однако, благодаря выдержке и твёрдой позиции профессоров – З. В. Анчабадзе и Г. А. Дзидзария, нездоровые эксцессы были пресечены и я «одержал» первую маленькую победу. Даже названный выше партийный босс – В. Авидзба, был вынужден произнести примерно следующие слова: «Кто бы мог подумать, что «Обези» это не Абхазия, а Грузия в целом. Вот, тов. Папаскири это доказал сегодня, давайте, завтра докажите обратное». Чуть позже, своего рода «отчёт» об обсуждении книги Ш. Д. Инал-ипа, подготовленный Г. А. Дзидзария и З. В. Анчабадзе, одновременно был опубликован в трёх ведущих газетах автономной республики – «Советская Абхазия», «Сабчота Апхазети» и «Апсны Капш». В нём, в целом, акценты были расставлены правильно, и книге была дана достаточно строгая критическая оценка, что, кстати, вызвало возмущение абхазской общественности (см.: За глубокое научное изучение истории Абхазии. – газ.: «Советская Абхазия». 14 мая 1977 г. – См. в приложении книги:Зураб Папаскири. Моя Абхазия.Воспоминания и размышления. издат. «Меридиани». Тб., 2012, с. 586-592).

Вот так состоялось моё «боевое крещение» на грузино-абхазском историографическом «фронте», после чего сразу началось преследование со стороны антигрузински настроенных сотрудников нашего ВУЗ-а. Но, на первом этапе отношение ко мне было вполне терпимым, хотя имели место отдельные инциденты, особенно во время бурных дней 1978 года, когда впервые донесли о моей «подрывной» деятельности представителю КГБ. Это было осенью 1978 г. во время очередного обострения политической ситуации в Абхазии. На этот раз поводом для нового накала страстей националистически настроенной части абхазского населения стало назначение на пост {23} председателя Совета Министров Абхазской АССР грузина Юзы Джаховича Убилава. Дело в том, что ещё весной сепаратисты буквально настаивали на том, чтобы все три высшие руководящие должности: первого секретаря Абхазского обкома КП Грузии, Председателя Совета Министров и Председателя Президиума Верховного Совета автономной республики занимали только представители абхазской национальности.

Это требование, ни больше, ни меньше, было настоящим издевательством над национальным достоинством коренного грузинского населения Абхазии, составлявшего 43% всего населения автономной республики (абхазы составляли лишь 17%). Ещё более внушительным было процентное соотношение членов партии в пользу грузин. Несмотря на это, грузины ни разу не выступили против «избрания» на пост первого секретаря обкома (т.е. фактического руководителя автономной республики) абхазца. Из абхазов избирали и официального главу автономной республики – Председателя Президиума Верховного Совета. И лишь одна должность – Председателя Совета Министров, – руководителя исполнительной власти, предназначалась грузинам. Однако нашим абхазским соотечественникам и этого показалось мало. Они хотели полностью прибрать к своим рукам все ветви власти и тем самым создать этнодиктатуру в автономной республике. У них даже был свой кандидат на пост председателя Совета Министров – Валерьян Османович Кобахия, которого в 1975 г. сместил с поста первого секретаря Абхазского обкома новый партийный лидер Грузии Эдуард Амросиевич Шеварднадзе. Этим сепаратистски настроенная часть абхазской общественности демонстративно настаивала на его политической реабилитации.

С 25 сентября по 2 октября 1978 г. по некоторым городам (Сухуми, Гудаута, Гагра, Очамчире, Ткварчели) и сёлам Абхазии прокатились акции протеста. Была парализована работа отдельных предприятий, транспорта и торговли. Бойкотировали учебные занятия студенты абхазской национальности Сухумского государственного пединститута. Кстати, отдельные сепаратистски настроенные преподаватели вуза не только не призывали своих студентов возобновить занятия, но, наоборот, путём гнусных доносов и провокаций, пытались не допустить к ним других своих коллег, проводивших разъяснительную работу. Объектом подобной провокации, в частности, стал и я.

Дело было так. Я, тогда будучи председателем Совета молодых ученых, входил в состав комитета комсомола института. Так вот, в самый разгар напряжённости нас – членов комитета комсомо{24}ла, в том числе и меня, вызвали в Сухумский горком ЛКСМ Грузии, где первый секретарь горкома Темур Каландия, «поставил перед нами задачу», явиться в студенческое общежитие института, провести разъяснительную работу среди абхазских студентов и уговорить их вернуться к занятиям. Я выступил против этой инициативы и прямо заявил первому секретарю, что с бунтующими студентами должны беседовать не мы, а авторитетные преподаватели абхазской национальности, которые на самом деле были подстрекателями студенческих волнений. Мой протест слышал присутствовавший на встрече проректор вуза по идейно-воспитательной работе, доц. Михаил Артёмович Лабахуа, которому и были адресованы в первую очередь мои слова. Т. Каландия согласился со мной, но при этом потребовал от нас, что со своей стороны и мы «внесли свою лепту» в успокоении «мятежных» студентов. Нам ничего не оставалось делать и мы в тот же вечерь направились в общежитие.

Прибыв туда, нас сразу же окружили студенты. Насколько помню, из членов комитета комсомола тогда один я представлял преподавательский состав и потому решил взять инициативу на себя. Своего рода моей «подмогой» был студент-историк Сергей Арутюнов, который также был членом комитета комсомола. Я стал разъяснять студентам, почему они не правы. В частности сказал, что назначение на все три высшие руководящие должности одних абхазов является попранием национального достоинства грузинского населения автономной республики и что не надо искушать их терпение. Ведь и они могут предъявить ответные претензии, – говорил я, – и, учитывая своё численное превосходство в рядах Абхазской областной партийной организации, вообще могут поставить вопрос о том, что и первый секретарь Абхазского обкома КП Грузии (т.е фактически первое лицо – де-факто руководитель автономной республики) был грузином. Как выяснилось, именно за эти мои слова ухватились некоторые «идейные вожди» студенческого волнения из профессорско-преподавательского корпуса института и срочно донесли о моём «крамольном» выступлении в общежитии куда следует.

Вот я на следующее утро прихожу на работу и меня срочно вызывает проректор по учебной и научной работе, проф. Шота Иосифович Басилаия. Зайдя в его кабинет, он сразу же «потребовал» от меня рассказать всё по порядку о том, что произошло в общежитии. Ш. И. Басилаия, внимательно выслушав мои разъяснения, облегчённо вздохнул и тут же завёл меня в кабинет ректора, откуда выходили доценты Валерий Борисович Кураскуа (декан педагогического факультета) и Борис Алмасханович Гургулия (зав. кафед{25}рой русской и зарубежной литературы) – видимо, именно они были главными «информаторами-доносчиками». Войдя в кабинет, вижу, Зураб Вианорович разговаривает с каким-то человеком – мужчиной примерно 35-40 лет. Как оказалось, это был сотрудник управления КГБ Абхазской АССР Вальтер Кигурадзе. «Зураб Вианорович, оказывается всё не так, как нам сообщили», – доложил Ш. И. Басилаия и коротко ознакомил ректора с моими объяснениями. «Я же говорил, – явно довольным видом произнёс З. В. Анчабадзе, обращаясь к гостью, – не мог он такое сказать». Оказывается, мои слова были преподнесены совершенно в ином контексте – якобы я призывал, к тому, чтобы и первый секретарь Абхазского обкома КП Грузии обязательно должен быть грузином, в то время как я говорил всего лишь о возможной ответной реакции (совершенно нежелательной в той ситуации) грузинского населения. Потом вызвали С. Арутюнова и он подтвердил всё как было. Так мне впервые пришлось столкнуться с КГБ и «оправдываться» за свои «грехи».

В завершении этой истории скажу, что тогда сепаратисты всё же не смогли добиться своего и им пришлось отступить. Им не удалось повторить то, что они осуществили чуть раньше – в мае 1978 года, когда под их давлением ЦК КП Грузии был вынужден пересмотреть своё решение о назначении первым секретарём Гагрского горкома партии, грузина Галактиона Константиновича Начкебия. Тогда абхазские сепаратисты, просто напросто, не позволили Г. К. Начкебия, уже избранного на пленуме горкома первым секретарём, приступить к своим обязанностям и в ультимативной форме потребовали, чтобы Гагрский горком возглавил абхаз Астико Константинович Гварамия, работавший до этого первым секретарём Гудаутского райкома КП Грузии. К сожалению, ЦК КП Грузии, и лично Э. А. Шеварднадзе, не проявили должную решительность, срочно отозвали Г. К. Начкебия из Гагры, и на его место рекомендовали А. К. Гварамия. Это был беспрецедентный в истории организационно-партийной работы КПСС факт, который однозначно продемонстрировал слабость ЦК КП Грузии.

В сентябре 1978 г. сепаратисты фактически повторили данный сценарий, но на этот раз они не смогли добиться цели и Ю. Д. Убилава не был отозван из Сухуми. Несмотря на это, руководство Грузии всё-таки отчасти пошло на поводу капризов сепаратистов и реабилитировало В. О. Кобахия. Он был избран Председателем Президиума Верховного Совета Абхазской АССР (официальный глава автономной республики) вместо ушедшего в отставку Баграта Васильевича Шинкуба. Этим самым сепаратистское движение пос{26}читало, не без основания, очередной раунд борьбы с Тбилиси выигранным. Центральное руководство Грузинской ССР, опасаясь новых осложнений, постепенно начало сдавать позиции. Этим воспользовались сепаратистски настроенные силы, которые последовательно стали «завоевывать» «командные высоты» в общественно-политической жизни автономной республики. Однако вернёмся к моим тогдашним будням.

В том, что я в те времена выдержал первые «баталии» и как говорится, вышёл «чистым из воды», была большая заслуга в первую очередь ректора, проф. З. В. Анчабадзе, а позже и проректора по науке Алеко Алексеевича Гварамия, с которым у меня сразу же сложились конструктивные отношения и полное взаимопонимание. Ему (также как многим другим абхазским коллегам) особенно импонировало то, что я всемерно старался помочь абхазским студентам в их научно-исследовательской работе. Под моим непосредственным руководством многие абхазские студенты (в том числе такие известные ныне в Абхазии люди, как: Беслан Кобахия, Ирина Агрба, Даур Маргания и др.) готовили научные доклады и выступали на университетских конференциях, а также на республиканских студенческих конференциях в Тбилиси, удостаивались почётными грамотами и т.д. Помимо поддержки абхазских студентов, я активно лоббировал научную активность и молодых учёных абхазской национальности на различных республиканских и всесоюзных конкурсах. Так, исключительно по моим (как председателя Совета молодых учёных АГУ), настойчивым уговорам, кандидат биологических наук Зара Тарба, представила свои публикации на соискание Премии Комсомола Грузии и стала (в 1980 г.) первым лауреатом-абхазом этой премии по науке. Примерно в то же время лауреатом Всесоюзного конкурса молодых учёных по общественным наукам стала кандидат философских наук Натела Семёнова.

В те годы (да и позже), среди тех, кто благосклонно относился ко мне и оказывал поддержку, был достопочтенный Г. А. Дзидзария, выдающийся абхазский учёный, чл.-корр. АН Грузии, директор Абхазского научно-исследовательского институте языка, литературы и истории им. Д. И. Гулиа АН Грузии, который по совместительству работал в АГУ, профессором нашей кафедры. Его я также считаю одним из своих учителей. Георгия Алексеевича я знал ещё со студенческой поры. В весной 1971 он, по приглашению вышеупомянутого декана исторического факультета ТГУ, проф. Ш. А. Месхия, прочёл обзорный курс истории Абхазии XIX в. именно на моём (IV) курсе. Георгий Алексеевич оставил на нас неизгладимое впе{27}чатление. Мы с большим интересом и вниманием слушали его лекции, чем явно заслужили симпатии лектора. Потому он, по завершении своих лекции, предложил декану направить студентов нашего курса в Абхазию для прохождения учебной практики. Хотя, я, ещё в детстве, несколько раз бывал в Сухуми, в других местах, проводил летные каникулы в пионерлагерях Бабушары и Гагры, но моё настоящее знакомство с Абхазией состоялось именно тогда – летом 1971 г. В моей памяти всегда останутся те незабываемые дни, насыщенные впечатлениями от посещения исторических мест: Пицунды, Мокви, Анакопии-Нового Афона и т.д., а также «приключениями» на «пляжном фронте».

Наиболее запоминающимся для меня была экскурсия в Новый Афон и вот по какой причине. В один из вечеров, когда я вместе с моими однокурсниками (нас было четверо: Нана Долидзе, Нателла Апциаури, Денис Касрашвили и я) гулял по территории пансионата «Синопи», где нас устроил Г. А. Дзидзария, к нам подошёл руководитель нашей группы, тогда ещё молодой доцент Шота Абрамович Бадридзе и сообщил, что у него возникла идея навестить отдыхающего в Бабушара, на своей даче, декана нашего факультета Ш. А. Месхия и совершить вместе с ним экскурсию в Новый Афон. Мы, естественно, охотно согласились. Тогда к нам на два дня приехал отец Д. Касрашвили на своей хозяйственном «Виллисе» и эта машина была в нашем распоряжении. У проф. Ш. А. Месхия в ту пору с семьёй (супругой и дочерью) гостил его коллега из Иенского университета им. Фридриха Шиллера (Германская демократическая республика), известный немецкий учёный-историк, директор института гуманитарных специальностей названного университета, проф. Дитер Фрике. И вот решил Ш. Бадридзе воспользоваться этим случаем и заодно пригласить и иностранного гостя. Первый наш «визит» в Бабушару закончился «безрезультатно» – у Шоти Амбаковича и его гостья были другие планы и мы перенесли совместную поездку в Новый Афон на следующий день.

На второе утро, мы направились в Бабушару. Шота Амбакович встретил нас у калитки и пригласил в дом, чтобы подождать пока чета Фрике с маленькой дочкой не вернётся с купания на море. Дом Ш. А. Месхия был расположен прямо у берега моря и пока гости с хозяевами разговаривали, я вместе с одной весьма привлекательной молодой особой из Тбилиси, которую на экскурсию пригласил руководитель группы (мы с ней познакомились в пансионате, где она отдыхала вместе с сестрой) решил прогуляться по берегу. Вот мы вышли к берегу и вижу господина Фрике с женой – фрау Маргарет и {28} дочкой – Кориной. Тут я должен сказать, что я был знаком с ними ещё со времён их прошлого пребывания в Грузии. Ровно два года назад – летом 1969 г. они также отдыхали у Ш. А. Месхия – в Бабушара и я имел честь пообщаться с ними именно там. Здесь я должен внести некоторую ясность.

Дело в том, что меня с семьёй Ш. А. Месхия связывало и дальнее «кровное родство». Моя бабушка по отцовской линии была – Месхия. Её отец – Самсон Месхия – хотя и был из другой ветви рода Месхия, но все они жили в Обуджи (Цаленджихский р-н) и, естественно были близки. Особенно дружил с Шота Амбаковичем дядя Миша – родной брат моей бабушки. Они росли вместе и были как братья. Позже, дочь Дяди Миши – Наргиза (в своё время доцент ТГУ им. Иванэ Джавахишвили, заместитель декана филологического факультета) в течение нескольких лет жила в доме Ш. А. Месхия в Тбилиси и Шота Амбакович и его супруга – Мариам всегда относились к ней как к своей дочери. Так вот благодаря дяде Мише и Наргизе я и попал в семью Ш. А. Месхия и там всегда меня принимали как своего. Я и теперь помню, как держал в руках внука-первенца Шоти Амбаковича – младенца Сандрика (в настоящее время ректор ТГУ им. Иванэ Джавахишвили – Александр Квиташвили) и играл с ним. Не стоит говорить о том, что я, как студент истфака, с самого начала находился под особым «присмотром» декана. Да и то, что я вообще туда поступил, было исключительно заслугой Ш. А. Месхия, который высоко оценив мои (тогда ещё ученика 10-го класса) познания в области истории Грузии, настоял на то, что я избрал именно эту специальность. «Если хорошо будешь учиться, – сказал он мне тогда, – станешь человеком». Теперь, после стольких лет, без всякой ложной скромности могу сказать, что, на самом деле, я оправдал доверие моего незабвенного учителя и, думаю, ему не было бы стыдно за меня.

Когда я увидел немецких гостей, шепнул моей спутнице на ухо, что я их знаю, но вряд ли они меня помнят. Мы стали отдаляться от них. Но не тут-то было. Д. Фрике встал, оглянулся в нашу сторону и неожиданно произнёс моё имя – «Зураби» (с характерным для немцев оглушением звука «р», примерно так – «Зухаби»). Моему удивлению не было предела. Ещё бы такой почётный гость, видный немецкий учёный, всего один раз видевшись со мной до того, не только узнал меня, но даже запомнил моё имя. Этот жест немецкого профессора резко поднял мой – ничем не примечательного студента – «рейтинг» в глазах моей очаровательной спутницы, за которой я очень хотел «приударить» (кстати, это и входило в «планы» моего старше{29}го друга и учителя – Ш. Бадридзе, когда он приглашал её на экскурсию). Мы подошли к ним и Д. Фрике заговорил со мной по-немецки (он хотя и читал немного по-русски, но говорить не осмеливался). Я «собрал» все мои знания немецкого языка (в то время я ещё кое-как мог составлять простые предложения) и ответил на вопросы профессора. Так мы все вместе направились в дом.

Затем мы на двух машинах отправились в Новый Афон. Во время экскурсии, главным гидом был Ш. Бадридзе, который к моему удивлению вдруг заговорил по-немецки (до того я знал, что его «главным» иностранным языком был – английский). Ш. А. Месхия, хотя и говорил немного по-немецки, но беседу со своим гостем предпочитал вести через переводчика. В тот день с нами не было переводчика немецкого языка и разговор в основном шёл на грузино-английском (английским хорошо владел немецкий гость). Переводчицей была старшая дочь Шоты Амбаковича – Манана (преподаватель английского языка в ТГУ). С нами была и младшая дочь Ш. А. Месхия – Маринэ (тогда студентка истфака ТГУ, ныне доктор истории). Мы осмотрели весь монастырский комплекс, сняли фотографии (кстати, одна из них, на которой запечатлены оба профессора, сохранилась и у меня) и взяли курс в сторону Сухуми. По пути мы остановились в Эшере, где отец нашего друга Д. Касрашвили всех нас пригласил в знаменитый Эшерский ресторан. Было незабываемое застолье.

Тамадой был сам Шота Амбакович, который, несмотря на то, что находился за рулём (на своей «Волге»), всё же позволил себе выпить немного. Пошли тосты – одни лучше других. Главным лейтмотивом была дружба между ГДР и Грузией, немецким и грузинским народами. В разгар застолья, тамада неожиданно обратился ко мне и предложил произнести тост по-немецки. Я скромно поднял бокал, обратился к гостям и пожелал им здоровья. Господин Фрике, который сидел напротив, возле Ш. Бадридзе, услышав мою «речь» на родном ему языке, вскочил с места и крепко пожал мне руку. Осмелившись таким вниманием гостя, да ещё и набрав «нужную кондицию», я вовсе «разошёлся» и ещё два раза «толкнул речь». Особенно эффектным у меня получился тост за ГДР и Грузию, во время, которого я упомянул тогдашних руководителей ГДР, Вальтера Ульбрихта (тогда официального главу ГДР, председателя Госсовета) и Эриха Хонекера (политического руководителя страны, первого секретаря правящей Социалистической единой партии Германии). Д. Фрике опять вскочил с места, подошёл ко мне и по-дружески обнял меня.

Тут следует отметить, что проф. Д. Фрике был «истинным коммунистом», изучал историю рабочего класса Германии и лично {30} знал признанного лидера немецких коммунистов В. Ульбрихта, который к тому же был автором многотомника истории Германcкого рабочего движения. Потому ему особенно было приятно упоминание его имени. Все были очень рады моим «успехом». Меня окружили Манана и Маринэ и также стали хвалит меня. Не скрывал своего удовольствия и Шота Амбакович, который держал привычную ему улыбку. Нечего говорить, что я плавал на небесах от счастья. Вот всей этой моей «эпопее» я был обязан как раз Г. А. Дзидзария. Не пригласив нас в Сухуми на учебную практику, конечно, же, ничего этого и не было.

В 1980-1981 учебном году по инициативе З. В. Анчабадзе, в АГУ открылась кафедра Истории Грузии и Абхазии (официальное название – «кафедра истории СССР №2»). Я как ведущий специалист по истории Грузии – основной лектор по данной учебной дисциплине на русском секторе – да ещё хорошо знавший формат работы кафедры истории Грузии ТГУ (я же был выпускником этой кафедры и постоянно поддерживал связи с ней), своего рода аналогом которой должна была стать кафедра Истории Грузии-Абхазии АГУ, был непосредственно подключён к организационной работе по созданию новой структуры.

В результате, Зураб Вианорович, взявший на себя руководство кафедрой, назначил меня 30-летнего «новоиспечённого» доцента – своим «боевым» заместителем, т.е. я стал «правой рукой» ректора университета по кафедре. Мы вместе определили сферу учебной и научной деятельности кафедры, уточнили перечень учебных дисциплин, прикинули круг приглашённых преподавателей. Основную нагрузку по специальным дисциплинам по истории, археологии и этнографии Абхазии должны были нести научные кадры из АБНИЯЛИ им. Д. И. Гулия АН Грузии, во главе с проф. Г. А. Дзидзария. Наряду с ним были приглашены: Георгий Александрович Амичба, Михаил Михаилович Гунба, Юрий Гудисович Аргун, Олег Хухутиевич Бгажба. Были попытки преподавания отдельных абхазоведческих дисциплин на абхазском языке. Более того, в 1984 году, лично по моей инициативе, один из талантливейших студентов-историков – Ирина Агрба (ныне известный политический и государственный деятель в Сухуми, до недавнего времени вице-спикер Народного Собрания, кандидат наук) впервые подготовила (под руководством доц. М. М. Гунба и при моём активном участии) и защитила дипломную работу по истории средневековой Абхазии на абхазском языке.

C Георгием Алексеевичем ещё больше сблизило меня и то, что {31} я начал посещать его лекции по истории Абхазии XIX в. Как уже отмечалось выше, после того, как я приступил к чтению курса истории Грузии, мне необходимо было углубить свои знания в области собственно истории Абхазии. Для этой цели я стал посещать лекции (на соответствующих курсах исторического факультета) З. В. Анчабадзе и Г. А. Дзидзария. Зураб Вианорович проводил свои лекции в кабинете ректора. Вместе со мной приходил слушать его лекции Станислав Лакоба (я точно не помню, он тогда уже был кандидатом наук или готовился к защите).

Слушая Зураба Вианоровича, я как-то ловил себя на мысль, что он специально (из-за нас со Станиславом) выходит далеко за рамки той учебной программы, которая предназначалась студентам-историкам и излагает материал более углублённо – фактически на уровне аспирантуры. Вместе с тем, З. В. Анчабадзе нередко подключал меня в свой разговор и искренне радовался, когда я «с полуслова» понимал его. В связи с этим вспоминаю два случая, когда я «блеснул» своей эрудицией, чем обрадовал учителя. Так, рассказывая о сходстве Колхидской археологической культуры с Кобанской, Зураб Вианорович, вдруг (явно выходя из формата учебной программы) заговорил об историографии данной проблемы. Перечисляя учёных он забыл фамилию одного из них и обратился ко мне «за помощью». Я, конечно, будучи абсолютным дилетантом в области археологии, не мог знать о ком идёт речь, но меня выручила его реплика: «Да ну вот же, Евгений Игнатьевич, который занимается Северным Кавказом». Этого было достаточно для того, чтобы я сразу крикнул – Крупнов. Никогда не забуду его довольное, преисполненное внутренней гордостью лицо, не скрывавшее радость по поводу проявления интеллекта со стороны ученика.

И второй случай. В начале 80-х годов XX в. в Турции обострилась внутриполитическая ситуация, военные свергли правительство Сулеймана Демиреля. Эти события в Турции привлекли интерес студентов-историков, и они, во время лекции (с некоторой тревогой) попросили ректора прояснить обстановку в соседней стране. Зураб Вианорович успокоил их и сказал, что подобное случалось и раньше, например, в 1960 году, когда в Анкаре был осуществлён военный переворот, в результате чего к власти пришёл генерал Гюрсель. При произнесении Зурабом Вианоровичем фамилии – «Гюрсель», я вдруг добавил – «Джемаль Гюрсель». Ректор моментально глянул на меня – явно довольный этим моим «дополнением».

В отличие от З. В. Анчабадзе, Георгий Алексеевич строго следовал учебному плану и не допускал «излишние вольности». Он {32} свои занятия проводил по субботам, и я специально приходил на работу слушать эти лекции. Георгию Алексеевичу было приятно моё усердие и он со своей стороны, всегда проявлял по отношению ко мне искреннюю человеческую теплоту. Вспоминаю, однажды, во время перемени между лекциями, мы вместе с Георгием Алексеевичем и деканом – Мурманом Владимировичем Берия вышли во двор (тогда наш факультет был расположен в здании общежитии университета – на улице Орджоникидзе). Декан завёл разговор о запланированном на тот день в Джгерде «мероприятии» и спросил Георгия Алексеевича почему он не отправляется в путь (сам он был уже наготове). Речь шла о банкете, который устраивался в честь участников научно-тематической конференции (он проводился в университете) по проблемам философии.

Георгий Алексеевич, которого там же – во дворе – уже ожидала служебная чёрная «Волга», шутливо ответил: «Я бы с удовольствием, но у меня ещё одна лекция и вот он – указывая на меня – не отпускает». Со своей стороны, декан не растерялся и успокоил Георгий Алексеевича: «Зураб (т.е. я) всего лишь зам. зав кафедрой и я как «вышестоящий начальник» освобождаю Вас от лекции». Георгий Алексеевич тут же предложил мне сесть в его машину и вместе с ним поехать в Джгерду на банкет. Я посчитал для себя большой честью это приглашение, но вежливо отказался – как-то постеснялся. Георгий Алексеевич же сел в машину и уехал. Но самое интересное меня ожидало впереди. После расставания с Г. А. Дзидзария, я, по какой-то причине, оказался в кабинете проректора по науке А. А. Гварамия, который буквально силой затащил меня в автобус, который, как оказалось, отвозил гостей (а это были гости из Тбилиси, участники конференции, во главе с известным учёным-философом и партийным чиновником – зам. зав. отделом ЦК КП Грузии, проф. Важи Кешелава) как раз в Джгерду. Этим же автобусом ехали сам Алеко Алексеевич и Зураб Вианорович.

По пути остановились в Мокви, где осмотрели Моквский собор. Главным гидом, конечно, был З. В. Анчабадзе. Этот эпизод мне особенно запомнился вот ещё почему. При осмотре могил Михеила и Гиоргия Шарвашидзе, Зураб Вианорович подозвал меня и велел прочесть надгробную надпись на древнегрузинском письме – Асомтаврули. Я когда-то (ещё на I курсе) хотя и довольно усердно изучал древнегрузинскую письменность, да и у самого Нодара Шошиашвили, но после, фактически, не приходилось непосредственно заниматься грузинской палеографией и порядком позабыл читать по Асомтаврули (кстати, даже теперь, когда мне порой приходиться проверить данные эпиграфических надпи{33}сей, я, каждый раз, заново вспоминаю древнегрузинскую письменность). Вот и застал меня – специалиста истории Грузии, да ещё и медиевиста – врасплох мой зав. кафедрой.

Я «мобилизовал» весь свой интеллектуальный «багаж», с большим трудом, при помощи Зураба Вианоровича, прочитал надгробную надпись Михеила Шарвашидзе и приступил к прочтению надгробной надписи Гиоргия Шарвашидзе, но тут, неожиданно, меня опередил Алеко Алексеевич, учёный-математик, который по своей профессии был весьма далёк от грузинской палеографии. Он, вдруг, без особого труда прочёл надпись. Моему удивлению не было предела. С начала я, вроде бы подумал, что он раньше не раз бывал в Моквском храме и наверняка мог запомнить содержание текста, но скорее всего это был своего рода «экспромт». Проследив за нашим с Зурабом Вианоровичем «палеографические упражнения» он моментально «математически» (на то и он математик и довольно известный по всему мировому математическому сообществу) сложил палеографические знаки и сходу прочитал, то с чем я возился достаточно долго. Так мы и приехали в Джгерду, где сразу же столкнулся с Г. А. Дзидзария. Увидев меня, он удивился и, полушутя, сказал: «ты, что это со мной не соизволил ехать, а с ректором да». Я не знал куда деваться и всё «свалил» на Алеко Алексеевича, впрочем, так это и было. А потом было незабываемое застолье в современной абхазской «капитальной пацхе». Как приятно всё это вспоминать.

Завершая разговор о Г. А. Дзидзария, скажу, что он высоко ценил мои профессиональные качества, наглядным подтверждением чего является тот факт, что меня – ещё совсем молодого учёного, как уже отмечалось выше, он назначил своим заместителем на посту председателя Абхазской организации Всегрузинского исторического общества им. Еквтимэ Такаишвили. То, что я стал заместителем (в разных структурах) сразу двух ведущих учёных-историков – чл. корреспондентов АН Грузии З. В. Анчабадзе и Г. А. Дзидзария, резко поднял мой рейтинг как перспективного учёного, что уже начинало раздражать моих недоброжелателей из стана националистически настроенных сотрудников АГУ и вне его.

Масло в огонь подлило издание вышеназванной монографии: «У истоков грузино-русских политических взаимоотношений», в которой были помещены мои критические замечания относительно Инал-иповского понимания значения термина «Обези». Несмотря на то, что это было сделано не вызывающе и весьма деликатно с точки зрения научной этики, мои оппоненты всё же сочли это оскорбительным по отношению маститого абхазского учёного, кумира пат{34}риотически-настроенной части абхазского общества и сразу кинулись приклеивать мне разного рода ярлыки. К этой гнусной кампании были подключены некоторые мои студенты абхазской национальности, которые «составили» своего рода «письмо-жалобу» адресованное ректору АГУ и секретарю Абхазского обкома КП Грузии. В чём только меня не обвиняли: в фальсификации истории Абхазии, возвеличивании исторического прошлого Грузии, а также отдельных грузинских деятелей, в том числе грузина-Сталина, самовосхвалении и т.д. Все эти обвинения были совершенно необоснованны и абсурдны.

На самом деле, единственной моей виной была пропаганда (в студенческой аудитории, да и вне её также) концептуального видения грузинской историографии исторических судеб грузинского и абхазского народов, а именно то, что историю Абхазии, абхазов невозможно оторвать от общегрузинской истории и, что на протяжении не одного тысячелетия наши, переплетённые самыми тесными родственными узами, народы жили бок о бок и совместными усилиями создавали единое общегрузинское политико-государственное пространство, единую общегрузинскую христианскую цивилизацию. Вот эта идеология была абсолютно неприемлема для националистически-настроенной части абхазской интеллигенции, которая, вынашивая сепаратистский лозунг отделения Абхазской АССР от Грузинской ССР, всемерно старалась историографический обосновать тезис о существовании абхазской национальной (никак не связанной с Грузией) государственности на протяжений почти всего средневековья.

В связи с этим, считаю необходимым особо отметить, что я никогда не подвергал сомнению этническую индивидуальность древних абхазов и был принципиальным противником концепции П. И. Ингороква, согласно которой «апсилы» и «абазги», зафиксированные в античных письменных источниках с I-II вв. н.э., а также «абхазы» грузинских источников раннего средневековья объявлялись этнически картвельскими племенами, а собственно предки нынешних абхазов, пришельцами (лишь в позднем средневековье – XVI-XVII вв.) из Северного Кавказа (кстати, за мою категорическую непримиримость к точке зрения П. Ингороква, в последнее время, некоторые ура-патриоты – на этот раз уже грузинские – меня не раз объявляли «предателем» Отечества, но это отдельная история).

Моих абхазских оппонентов особенно раздражало то, что, фактически, при полном равнодушии со стороны грузинской профессуры (во всяком случае, до того не было случая, чтобы кто-нибудь из грузинских преподавателей открыто отстаивал – вне грузинской ау{35} дитории – точку зрения об историко-культурном единстве грузин и абхазов), я – один, да ещё и «приезжий» (в их представлении «эмиссар» Тбилиси) вёл этакую вызывающую открытую «прогрузинскую» патриотическую пропаганду и всемерно старался воспитать молодёжь в духе общегрузинского патриотизма, при этом, как правило, разоблачая имперскую политику царской и большевистской России.

Да и коммунистическо-тоталитарному режиму доставалось от меня, и не только в грузинской аудитории – «в узком кругу», но даже публично – на мероприятиях университетского масштаба. Так, например, в 1979 г. в конференц-зале Абхазского государственного университета некий сотрудник Института истории СССР, кандидат исторических наук Георгий Трапезников прочёл публичную лекцию, во время которой этот, с позволения сказать, «эксперт» из Москвы, нагло искажая историю Грузии, во всех бедах абхазского народа обвинил грузин и грузинское государство. Я не выдержал эти клеветнические обвинения и там же – на месте «дал отпор» (вместе с некоторыми моими коллегами), а затем и в письменной форме разоблачил «деяния» новоявленного «покровителя» «угнетённых грузинами» абхазов, которому после этого пришлось срочно покинуть Грузию.

Следует отметить, что на этого наглеца я наткнулся позже – в 1994 г. в Тбилиси, во время пребывания в Грузии Генерального секретаря ООН Бутроса Бутроса Гали. Так вот, на встрече представителей общественности Абхазии с генеральным секретарём ООН, который состоялся на 12-м этаже здания Кабинета Министров Грузии, в присутствии представителей высшего руководства Грузии и Абхазской автономной республики, вдруг услышал фамилию Трапезникова, как представителя какой-то международной организации (в настоящее время Г. Е. Трапезников, он же Герасимов-Трапезников и Трапезников-Герасимиди является Президентом т.н. «Международного Фонда духовного единства российских народов», созданного на базе основанного им же «Международного фонда российско-эллинского духовного единства»). Я заинтересовался его личностью и через председателя совета министров Абхазии Зураба Ерквания уточнил, что он на самом деле именно тот Трапезников, который выступал в АГУ в 1979 г. Тогда я, по завершении встречи, подошёл к нему и без всяких излишних дипломатических реверансов «наехал» на него, обвинив в разжигании антинрузинских настроений в Абхазии. Тот не ждал такого «тёплого приёма» и стал уходит от разговора тем, что будто бы является подданным Греции. Лишь после вмешательства тогдашнего вице-спикера Парламента Грузии Вахтанга Рчеулишвили, меня удалось «угомонить». {36}

В конце 70-х – начале 80-х годов моя политическая «строптивость» проявлялась и в иных случаях. Так, однажды (если память не изменяет, это было в конце 1981 г.), я как-то не по плану «вмешался» в работу очередной отчётно-выборной конференции Сухумской городской организации ЛКСМ Грузии. Тогда я, будучи председателем Совета молодых учёных и специалистов АГУ, членом комитета комсомола университета, в качестве делегата участвовал в работе данной конференции. Всё шло «по регламенту», но, под конец, когда оглашали результаты голосования, я выступил против утверждения соответствующих протоколов. Это было сделано демонстративно, я не просто поднял руку, как это бывает в таких случаях, а поднялся с места и, назвав себя, демонстративно подтвердил своё несогласие.

Удивлённый этим моим неожиданным поступком, сидевший рядом проректор АГУ по идейно-воспитательной работе, доц. М. А. Лабахуа, спросил меня, почему я так поступил. Я ему дал следующее объяснение: из 10 представителей комсомольской организации Абхазского государственного университета, избранных на конференции в вышестоящие комсомольские структуры и в делегаты областной конференции, кроме одного грузина и одного русского, были одни абхазы. Я в этом усмотрел очередную дискриминацию грузин, которые составляли почти 2/3 в комсомольской организации АГУ. Он ничего не смог мне сказать и, фактически, в знак согласия кивнул головой (следует отметить, что впоследствии и многие наши абхазские коллеги из университета с пониманием отнеслись к моему протесту).

Подобный демарш по тем временам был уж слишком «революционным» и, естественно, вызвал переполох в президиуме, где находились высокопоставленные партийные и комсомольские чиновники, в том числе первый секретарь Сухумского горкома КП Грузии Рамин Григорьевич Кецбая и первый секретарь Абхазского обкома ЛКСМ Грузии Сергей Васильевич Багапш. Я же не довольствовался репликой из зала и во время перемены направился в комнату отдыха для членов президиума, где весьма резко выразил своё негодование первому секретарю горкома комсомола Мураду Шалвовичу Анджапаридзе и пригрозил, что о случившимся официально сообщу в ЦК ЛКСМ Грузии. Это очень не понравилось С. В. Багапш, который довольно раздражённо попытался «поставит меня на место». Вмешался Р. Г. Кецбая и «развёл» нас. Я на самом деле выполнил своё обещание и через некоторое время явился в ЦК, где председатель Совета молодых учёных и специалистов Грузии, член бюро ЦК ЛКСМ Гамлет Меладзе оперативно устроил мне встречу с первым секретарем Иосифом Орджоникидзе. {37}

Мы в втроем обсудили произошедший на конференции «инцидент». Я особо обратил внимание на игнорирование ярких представителей грузинской молодёжи и привёл в пример Гурама Маглакелидзе, 25 летнего выпускника аспирантуры МГУ им. М. В. Ломоносова, который ещё, будучи студентом-отличником – ленинским стипендиатом, был заместителем секретаря комитета комсомола нашего вуза (тогда педагогического института), а по возвращению из Москвы стал председателем студенческого научного общества и вполне должен был рассчитывать на продвижение по комсомольской линии. Однако его почему-то «не замечали». И. Орджоникидзе поблагодарил меня за информацию и, сказав, что всё это действует на них «отрезвляюще» (это он произнес по русский), пообещал принять соответствующие меры. Действительно, позже он прибыл в Абхазию для участия в работе отчётно-выборной конференции областной организации ЛКСМ Грузии, на которой Г. Маглакелидзе был избран как членом обкома комсомола, так и делегатом очередного съезда комсомола Грузии. Более того, И. Орджоникидзе забрал с собой Гурама и назначил ответорганизатором ЦК ЛКСМ, а спустя полгода его уже избрали первым секретарём Сухумского горкома ЛКСМ Грузии. {38}

 

ГЛАВА II. БАТАЛИИ 1982-1988 ГОДОВ

Пропаганда исторической дружбы и братства грузинского и абхазского народов, которую я постоянно декларировал не только в студенческой аудитории, но и на других форумах – на традиционных мероприятиях, проводимых в селе Рухи (Зугдидский р-он), ежегодных Боржомских встречах историков Грузии, а также некоторые мои действия на «политическом фронте» вывели из равновесия моих абхазских оппонентов, и они предприняли шаги по дискредитации моей профессиональной деятельности. Клеветническую кампанию против меня возглавили Олег Дамения – учёный философ (кстати, действительно талантливый человек), известный своим ярко выраженным антигрузинским настроем деятель, доц. Рауль Хонелия (историк) и мой абхазский однофамилец, доц. Алексей Папаскири (филолог, теперь уже и «историк», да ещё с учёной степенью «доктора» исторических наук).

Однако, первая попытка поставить меня на место не увенчалась успехом. Специальное заседание парткома университета, посвящённое моей (кстати, тогда ещё не члена КПСС?!) «деструктивной» деятельности в студенческой аудитории, на котором «главным обвинителем» выступал как раз Олег Дамения – член парткома, так и не смогло вынести какое-нибудь решение (ведь я не был членом КПСС) и ограничилось обсуждением. Но «обуздать» меня было не так уж легко и вскоре я снова «проявил» себя. В 1983 г. под моим руководством один из студентов-историков – Омар Ардашелия (ныне доктор истории, профессор функционировавшего в Тбилиси Сухумского государственного университета) подготовил доклад (на русском языке) посвящённый историографическому анализу наследия академика Н. А. Бердзенишвили по вопросам истории Абхазии и абхазов, который был прочитан на ежегодной университетской студенческой научной конференции.

Несмотря на то, что в докладе (как и в трудах Н. А. Бердзенишвили, которого сепаратистски настроенные лидеры «абхазского мятежа» 1967 г. совершенно безосновательно обвинили в фальсификации истории Абхазии) не было ничего ущемляющего национального достоинства абхазов, со стороны О. Дамения и его «команды» пошли новые грязные инсинуации против меня и на этот раз они потребовали моего наказания в административном порядке. Дополнительным катализатором их возмущения стало присвоение мне Премии Комсомола Грузии, о котором говорилось выше. В этом они увидели своего рода поддержку моих «деструктивных» действий со {39} стороны Тбилиси. Ректор АГУ, проф. З. В. Анчабадзе, на этот раз, во избежание дальнейшей эскалации ситуации, решил слегка «пожурить» меня (в основном, за то, что я не поставил его – как заведующего кафедрой – в известность о докладе О. Ардашелия). В результате, ректорат в качестве наказания определил мне всего лишь «выговор с занесением в личную карточку».

Но О. Дамения и его «сподвижникам» этого показалось мало и они предприняли новое наступление уже на более высоком уровне. Было подготовлено и отправлено в Москву, в высший политический орган страны – ЦК КПСС (подумать только, какая честь!), подписанное 11-ю преподавателями АГУ (абхазской национальности) «письмо-жалоба», в которой, ни больше, ни меньше обвиняли меня в разжигании межнациональной розни, из-за чего дальнейшее продолжение моей преподавательской деятельности в АГУ и даже пребывание в Абхазии считалось нежелательным. Более того, о моей «подрывной деятельности» в АГУ говорилось даже в очередном «Обращении» националистически настроенной абхазской интеллигенции отправленном в Москву в конце 1983 г. – на имя генерального секретаря ЦК КПСС и Председателя Президиума Верховного Совета СССР К. У. Черненко и Председателя Совета Министров РСФСР М. С. Соломенцева (по словам авторов «Обращения», она выражалась в «фальсификации истории Абхазии»).

Это уже была настоящая травля и, естественно, я не мог сидеть сложа рук. В поисках правды и поддержки я отправился в Тбилиси, в ЦК КП Грузии, где имел встречу (она была организована при помощи моих учителей и старших коллег: Мариам Лордкипанидзе, Нодара Асатиани, Гурама Лордкипанидзе, Роина Метревели и др.) с секретарём ЦК по идеологии Гурамом Енукидзе. На встрече (в ней присутствовал Миндия Угрехелидзе – тогда зам. зав. отделом ЦК) секретарь ЦК, вместо того, чтобы защитить, наоборот, «обрушился» на меня и строго потребовал, чтобы я прекратил вести «историографическую контрпропаганду» в студенческой аудитории. Я разозлился, и наш разговор продолжился на довольно высоких тонах. Под конец Г. Енукидзе всё же успокоил меня и велел, чтобы я явился в обком парии и там побеседовал с секретарями обкома Виленом Алавидзе и Руфетом Бутба. Я так и сделал и после соответствующих «аудиенции», во время которых они с большим пониманием отнеслись к моим тревогам (особенно тепло принимал меня – да и неоднократно – Руфет Махтович) и вроде бы всё уладилось. Тем более что и я, как бы идя на встречу и чтобы излишне не накалять обстановку, принял решение на время (это длилось примерно 2 {40} года) отказаться от чтения лекций на русских и абхазских секторах.

Но мои «бои» с «командой» Дамения продолжались. В декабре 1983 и январе 1984 года была предпринята очередная попытка моей профессиональной дискредитации. Были организованы т.н. «слушания» «научного» доклада кандидата филологических наук А. Л. Папаскири о значении термина «Обези» древнерусских письменных памятников. В нём «Абхазское» царство объявлялось абхазо-апсуйским национальным государством, имевшим непосредственные контакты (культурно-политического характера) с Древней Русью. На «слушание» были приглашены все ведущие абхазские учёные во главе самым Ш. Д. Инал-ипа. Ожидания от этого «мероприятия» были самыми радужными для абхазской стороны. Р. Хонелия даже советовал своему другу М. В. Берия, декану нашего факультета, не являться на заседание, так как грузины на нём потерпят полное фиаско. «Мы сегодня козла за рога поймаем», – сказал он, оказывается, Мурману Владимировичу. Этим «козлом», конечно, должен был стать я.

Однако всё это с треском провалилось. Пресечь «наступление» невежества удалось благодаря исчерпывающей научно-обоснованной критике со стороны З. В. Анчабадзе, воочию показавшего всю нелепость и абсурдность утверждений А. Л. Папаскири. В самый разгар выступления Зураба Вианоровича, когда стало совершенно очевидным, что задумка инициаторов «слушания» явно терпит крах, Ш. Д. Инал-ипа встал и вышёл из зала. З. В. Анчабадзе, как бы питаясь остановить его, крикнул вдогонку: «Шалва Денисович, куда Вы? Смотри, ушёл, а я хотел, чтобы он выступил, хотя нового что он мог сказать». Конечно же, на заседании выступил и я, дополнив сказанное З. В. Анчабадзе, некоторыми аргументами. В результате вся эта затея закончилась полным провалом и свою довольно весомую лепту в этом, наряду с З. В. Анчабадзе, внёс и я. Другие представители грузинской профессуры, формально апеллируя тем, что они не являются специалистами, и на этот раз промолчали.

Да они, действительно, не занимались непосредственно средневековой историей Грузии-Абхазии, но на этом заседании поднимались вопросы более широкого спектра. Так, например, филолог Борис Гургулия поднял настоящую истерику по поводу того, что в АГУ, на филологическом факультете по специальности «Грузинский язык и литература» преподаётся «Колхский язык». Причиной его возмущения было то, что под этой учебной дисциплиной на самом деле преподавали мегрельский язык. Т.е. этим самым, он поставил под сомнение принадлежность колхских племён к картвельскому (мегрело-чанскому) этно-языковому миру. И это Б. Гургулия – аб{41}солютный дилетант в области древней истории и лингвистики – говорил в присутствии преподавателя данного предмета, довольно авторитетного уже тогда учёного-лингвиста (к тому же одного из руководителей вуза – секретаря парткома), которому, как говорится, сам Бог велел дать отпор этому невежеству. Однако он промолчал.

После провала очередной авантюры, агрессия против меня несколько стихла. Помню, буквально через несколько дней, когда неожиданно для всех нас, умер З. В. Анчабадзе, мне говорит Виктор Евгеньевич Александров – в то время зав. отделом науки и учебных заведений Абхазского обкома КП Грузии, которому часто жаловались мои «доброжелатели» – «как он (т.е. Зураб Вианорович – З.П.) успел с тебя снять эти обвинения». Да и студенты-абхазы, которые подписали «донос» в 1982 году, впоследствии, извинились передо мной. Это произошло на их выпускном банкете в ресторане гостиницы «Абхазия». Инициативу на себя взяли студентки, которые особенно приняли к сердцу моё тёплое дружеское (отнюдь не показное) отношение к ним, проявленное на госэкзаменах. Я не только не стал «мстить», но наоборот всемерно старался оказать им помощь и сделал всё от меня зависящее для того, чтобы они успешно сдали экзамены. И вот они, благодарные этим моим жестом, подходили ко мне, приглашали на танец (я, как правило, не танцую, но на этот раз охотно соглашался), признавались в своей неправоте и извинялись за недостойный поступок.

Но те, которым была не по душе любая пропаганда грузино-абхазского исторического братства и единства, не унывали. В начале 1984 года, как уже отмечалось, скончался З. В. Анчабадзе – первый ректор АГУ, выдающиеся абхазский учёный-историк, пламенный патриот, как своей родной Абхазии, так и большой Отчизны – Грузии, которому, благодаря проведённой им мудрой и выверенной государственной политики, удавалось сдерживать разгул националистов в стенах университета. На его место был назначен совершенно случайный для подобной ответственной академической должности человек, кандидат филологических наук Заур Хакеевич Авидзба, известный всего лишь своей партийной карьерой (он долгое время работал вторым секретарём Сухумского горкома КП Грузии). Вот тогда и открылись новые возможности для претворения в жизнь далеко идущих планов духовных отцов абхазского сепаратизма.

Главной фигурой стал всё тот же Олег Дамения, ставший уже проректором по научной работе. Кстати, именно тогда я оставил пост председателя совета молодых учёных и специалистов АГУ. Тот факт, что должность проректора по науке (именно это структура ку{42}рировала деятельностью совета молодых учёных), занял О. Н. Дамения стал главной причиной (была и другая причина – к тому времени мне уже исполнилось 33 года, а этот возраст тогда считался предельным для молодого учёного) моего ухода с должности председателя – я не хотел работать под его непосредственным началом. Нам этом посту (по моей рекомендации) меня сменил ещё один ученик А. П. Новосельцева, ныне кандидат наук Резо Кация, к которому я всегда относился с большим уважением и до сих пор считаю его своим другом.

Несколько слов и о моей работе по кафедре. Ещё к началу 1983-1984 учебного года З. В. Анчабадзе, неожиданно ушёл с поста заведующего кафедрой истории Грузии-Абхазии, которой, как уже отмечалось, он руководил (по-совместительству – на общественных началах) со дня её основания. Данная кафедра была своего рода детищем Зураба Вианоровича. Он ещё в 1977 г. предпринял первые шаги для его создания. Тогда начала функционировать учебно-научная лаборатория Исторического Абхазиоведения, которая полностью была укомплектована молодыми специалистами. Это были: Джамбул Анчабадзе (ныне доктор истории, ассоциированный профессор Сухумского государственного университета), Алик Габелия (впоследствии декан историко-юридического факультета АГУ, археолог, кандидат исторических наук), Сима Дбар (ныне довольно известный в Абхазии этнограф, кандидат исторических наук), Белла Ачба (филолог) и др. Следует отметить, что название – «Историческое Абхазиоведение» с самого начала вызвало некоторое замешательство (мягко сказано) сепаратистски настроенных кругов. Они задавались вопроса: а почему не Абхазоведение? З. В. Анчабадзе давал совершенно аргументированное объяснение на этот счёт. Он целью и задачей работы лаборатории считал изучение не собственно истории, археологии и этнографии и т.д. одних абхазов, а всей Абхазской АССР, потому и – Абхазиоведение.

После открытия кафедры, сотрудники лаборатории стали уже членами кафедры, некоторые из них преподавателями. Первый (основной) состав кафедры выглядел так: З. В. Анчабадзе (чл.-корр. АН Грузии, профессор, зав. кафедрой – по-совместительству), З. В. Папаскири (доцент, зам. зав. кафедрой по идейно-воспитательной работе – именно такова была в то время формулировка должности заместителя зав. кафедрой в АГУ, других заместителей вовсе не было), Александр Амбакович Сопия (доцент), Татьяна Еснатьевна Конджария (старший преподаватель), Джамбул Мамиевич Анчабадзе (преподаватель), Владимир Владимирович Анцупов (препо{43}даватель). Кроме них, по-совместительству на кафедре работали: чл.-корр. АН Грузии, проф. Г. А. Дзидзария; проф. Арвелод Эрастович Куправа; доценты: Г. А. Амичба, Ю. Г. Аргун, О. Х. Бгажба, М. М. Гунба. Позже преподавателями кафедры стали: Алик Николаевич Габелия, Сима Андреевна Дбар, Лаврентий Амиранович Кемулария, Иосиф (Сосо) Борисович Адамия, Вахтанг Валерьянович Чания, Луиза Владимировна Беселия, Джони Борисович Апакидзе (в настоящее время, ректор Сухумского государственного университета, доктор исторических наук, профессор). Лаборантами кафедры работали: Белла Ачба, Давид Читаия, Роланд Нижарадзе, Нинели Хубулава. Для чтения отдельных учебных дисциплин приглашались: проф. Леонид (Лео) Алексеевич Шарвашидзе; в то время кандидаты наук: Георгий Анчабадзе, Медеа Кантария, Малхаз Барамидзе, Валери Вашакидзе, Темур Тодуа.

Кафедра под руководством З. В. Анчабадзе, за короткий срок достигла немалых успехов и стала важнейшим центром научного изучения проблем истории Грузии-Абхазии. Вот с этой кафедры решил уйти в сентябре 1983 г. её основатель. Данное решение З. В. Анчабадзе было вызвано тем, что в то время поговаривали о его переводе на работу в Тбилиси. Тут следует сказать, что З. В. Анчабадзе постоянно находился под психологическим «прессом» сепаратистов, которые никак не смогли сделать его своим «знаменосцем». Чувствовалось, что к тому времени Зураб Вианорович порядком подустал и не прочь был перейти на более спокойную работу, тем более, что ему предлагали не менее почётную, а в научном плане даже более значительную должность и.о. академика-секретаря отделения общественных наук в АН Грузии с последующим избранием в действительные члены АН и даже на пост вице-президента АН Грузии. Видимо, учитывая это обстоятельство и было принято решение об оставлении должности зав. кафедрой.

Конечно, исходя из того, что я, будучи заместителем зав. кафедрой, выполнял всю организационную работу кафедры – вёл делопроизводство, распределял учебные нагрузки и т. д., логически, ректору следовало бы своим преемником на посту зав. кафедрой, несмотря на мою относительную молодость, оставить именно меня. Следует отметить, что к тому времени я достиг значительных успехов, во всяком случае, мои показатели на научном поприще были куда заметнее (чего стоило хотя бы то, что мои статьи были опубликованы в центральных всесоюзных журналах и других изданиях в Москве, а моя монография была отмечена Премией комсомола Грузии) нежели заведующих других исторических кафедр (Истории {44} СССР – зав. кафедрой, доц. Р. А. Хонелия и Всеобщей истории – зав. кафедрой, доц. Д. Г. Гулия) факультета. Да к тому же, было не совсем красиво, что все три исторические кафедры, в том числе особенно кафедру истории Грузии-Абхазии, на которой основной учебной дисциплиной, нравилось это нашим абхазским друзьям, или нет, всё же была история Грузии, возглавляли представители одной абхазской национальности. Исходя из всего этого, Зураб Вианорович принял компромиссное решение – заведующим кафедрой назначил своего ученика, известного учёного, доктора исторических наук, заслуженного деятеля науки Грузинской ССР и Абхазской АССР, профессора Арвелода Эрастовича Куправа, занимавшегося в тот период должность зав. отдела истории Абхазского Института Языка, литературы и истории им. Д. И. Гулиа АН Грузии.

Кандидатуру А. Э. Куправа, весьма положительного во всех отношениях человека, по национальности грузина (хотя, справедливости ради следует сказать, что грузином он был лишь по паспорту, а в этно-психологическом плане ничем не отличался от абхазов, да и абхазским языком он владел не хуже грузинского), когда заведующими всех остальных исторических кафедр (в том числе и кафедры Истории КПСС) были одни абхазы, Зураб Вианорович счёл наиболее приемлемой. Члены кафедры также не имели ничего против его назначения, так как считали А. Э. Куправа своим (он же по совместительству работал на кафедре – вёл курс лекций по истории Абхазии советского периода).

Проф. А. Э. Куправа, несмотря на то, что до того долгое время работал зав. отделом в научно-исследовательском учреждении и имел опыт организации научной работой, всё же не знал всю специфику работы кафедры в вузе и потому мне поручил по-прежнему вести всю организационную работу. Так что моя «руководящая» роль на кафедре (чуть больше рядового заместителя зав. кафедрой «по идейно-воспитательной работе» при Зурабе Вианоровиче) отнюдь не была «ущемлена». Так мы с Арвелодом Эрастовичем дружно и с полным взаимопониманием поработали до 1989 года. Да и в жизни мы стали друзьями. В 1989 г. после роковых решений Лихненского схода и последовавшего за ним разделения университета, наши пути разошлись – весь грузинский состав кафедры покинул АГУ и продолжил свою научно-педагогическую деятельность уже на кафедре истории Грузии Сухумского филиала ТГУ им. Иванэ Джавахишвили, Арвелод Эрастович же остался в АГУ.

В эти годы работа кафедры обрело новое университетское содержание, особенно в научно-исследовательской сфере. Главным {45} новшеством в этом направлении была подготовка и защита дипломных работ. Со всей ответственностью заявляю, что дипломные работы подготовленные нашими студентами в целом ничем не уступали дипломным работам защищаемым в ТГУ (в других вузах – педагогических институтах, где также готовили историков, по учебному плану выполнение дипломной работы не требовалось). Дипломные работы защищались перед государственной-экзаменационной комиссией, председателями которых приглашались известные ученые-историки, как местные, так и из Тбилиси. Мне особенно запомнилась защита дипломных работ первого выпуска по специальности «история» в 1984 г. Председателем государственной-экзаменационной комиссии был не раз уже упомянутый нами проф. Ш. Д. Инал-ипа.

Следует отметить, что к этому времени у меня с Шалвы Денисовичем, несмотря на наши разногласия по отдельным вопросам истории Грузии-Абхазии, сложились весьма дружеские отношения. Что и говорить, внутренне человек он был благородный и довольно простой в общениях. В то время, в состав государственной-экзаменационной комиссии наряду с деканом, представителем ректората, заведующих кафедр входили некоторые ведущие преподаватели по отдельным дисциплинам. Ясно, что в эту комиссию постоянно входил и я, тем более что руководство дипломными работами было возложено исключительно на нашей – выпускающей – кафедре. При оценке дипломных работ, особенно по истории Грузии, он, как правило, всегда консультировался со мной и учитывал моё мнение. Иногда бывало даже, что из членов государственной-экзаменационной комиссии, оставались мы одни и вместе проверяли дипломные работы. Ш. Д. Инал-ипа относился к порученному ему делу ответственно и максимально старался скрупулёзно ознакомиться с каждой работой, в том числе и на грузинском языке (он хотя и не говорил по-грузински, но видно было, что мог читать специальную литературу на грузинском).

В этот период я максимально старался наладить контакты и поддерживать тёплые дружеские отношения и с другими нашими абхазскими коллегами – историками, археологами, этнографами. Например, мы c Георгием Александровичем Амичба – с видным абхазским историком – были большими друзьями. Весьма уважительно относился ко мне и высоко ценил мой профессионализм, также и известный абхазский археолог, доктор исторических наук Георгий Шамба. У меня были попытки установить тесные коллегиальные отношения с Сергеем Мироновичем Шамба, молодым, талантливым археологом и нумизматом. К тому времени он был кандидатом наук, {46} прошёл хорошую школу в Тбилиси в аспирантуре Института истории, археологии и этнографии им. Иванэ Джавахишвили АН Грузии и там же под руководством известного грузинского нумизмата, доктора исторических наук Георгия Дундуа защитил кандидатскую диссертацию (к сожалению, в настоящее время, ни в одной из опубликованных биографических справок С. М. Шамба, почему-то не указывает этот весьма важный для любого учёного отрезок биографии). Учитывая высокий профессионализм Сергея, я специально встретился с ним и предложил прочесть студентам-историкам курс лекций по Грузинской нумизматике (по-моему, это было накануне 1988-1989 учебного года). Он охотно принял моё предложение и, насколько я помню, даже приступил к подготовке лекционного курса, который был запланирован на II семестр. Однако из этой нашей инициативы так ничего и не вышло. Не до того было весной 1989 года.

После смерти З. В. Анчабадзе общая ситуация в университете оставалась довольно неспокойной. Новое руководство АГУ по инициативе О. Н. Дамения, вокруг которого сплотились националистически настроенные круги, провело ряд мероприятий, которые явно были направлены на эскалацию антигрузинских настроений среди абхазского профессорско-преподавательского состава и студенчества. Наиболее ярко это проявилось в марте 1987 года, когда в АГУ было организовано обсуждение первого учебного пособия по истории Абхазии, авторами которого были профессора З. В. Анчабадзе, Г. А. Дзидзария и А. Э. Куправа. Особенно острой и совершенно необоснованной критике был подвергнут раздел, подготовленный З. В. Анчабадзе. Оппонентам не нравилось то, что автор древнюю и средневековую историю Абхазии (до XIX в.) представил в неразрывной связи с общегрузинской историей. Идеологи абхазского сепаратизма обсуждение учебного пособия фактически превратили в судилище З. В. Анчабадзе и других представителей грузинской историографии. К сожалению, т.н. «грузинская номенклатура» АГУ и на этот раз промолчала. Лишь проф. Г. А. Дзидзария, а также тогда ещё кандидат наук Георгий Анчабадзе (сын З. В. Анчабадзе) и я сумели дать отпор клеветническим нападкам представителей абхазской сепаратистской историографии.

Рупором сепаратистской пропаганды становился периодический орган АГУ газета «Абхазский университет». Неслучайно, что именно эта газета поместила на своих страницах обширное интервью ленинградского филолога, проф. Г. Турчанинова, в котором ещё раз напоминали абхазам, как, якобы под нажимом Тбилиси, преследовали Г. Турчанинова и не давали {47} ему возможность опубликовать материал о своём сенсационном открытии. Как известно, Г. Турчанинов ещё в 60-х годах XX в. всему свету объявил о том, что создателями древнейшей в мире алфавитной письменности являются абхазы. На этот раз Г. Турчанинов пошёл ещё дальше и как минимум на одно тысячелетие удревнил создание абхазской письменности. Это событие он со II тысячелетия перенёс в III тысячелетие до н.э. И главное, всё это преподносилось на фоне нарастающей антигрузинской истерии. Эти и другие факты, имевшие место в АГУ явно показали, что университет фактически стал флагманом абхазского сепаратистского движения. В университете тревожно следили за процессом пробуждения национального самосознания грузинского студенчества и всемерно старались в корне пресечь любые проявления их активности в общегрузинском национально-освободительном движении.

Весной 1988 года националистически-настроенная часть профессорско-преподавательского состава АГУ потерпела поражение (в апреле 1988 г.) на выборах ректора вуза и не смогла провести на этот пост своего лидера – доц. О. Н. Дамения. Ректором АГУ стал ранее «опальный» Алеко Алексеевич Гварамия, доктор физико-математических наук, с которым, как уже отмечалось, меня связывали весьма дружеские отношения и который в определённой степени считал меня членом своей команды. Однако, вскоре наши пути разошлись. К сожалению, новый руководитель университета не сумел изменить ярко выраженный националистический курс предыдущего руководства и почти сразу же стал креатурой националистов.

Впервые это наглядно проявилось осенью 1988 года, когда он демонстративно отказался выступить по-грузински на торжественном заседании в Тбилиси, посвященном к 60-летию основания ТГУ. В данном случае, особенно вызывающим было то обстоятельство, что А. А. Гварамия, абхаз по национальности, достаточно хорошо знал грузинский язык (он долгое время работал заведующим кафедрой в Грузинском Институте Субтропического Хозяйства и читал лекции и на грузинском языке). Более того, он даже подготовил грузинский текст своего приветствия. В подготовке данного текста я, как член команды нового ректора, принимал непосредственное участие. Но, как выяснилось, «духовные отцы» абхазского сепаратизма в последний момент запретили ему произнести речь на грузинском языке. В результате получилось так, что в то время, когда почти все зарубежные гости, как правило, выступали по-грузински, только Алеко Гварамия, абхаз, носящий чисто грузинскую фамилию, демонстративно обратился к присутствующим на русском языке. Это {48} было встречено весьма неодобрительно аудиторией, а сам А. Гварамия попал в неловкое положение. Данный факт не мог не насторожить грузинскую часть АГУ, которая до этого, как уже было сказано, возлагала определённые надежды на нового руководителя вуза. Действительно, вскоре ректор университета открыто сделал ставку на националистические силы и фактически стал проводить антигрузинскую политику.

В этот период, как известно, шёл процесс оживления общегрузинского национально-освободительного движения, которое началось почти сразу же после провозглашения (весной 1985 г.) Михаилом Горбачовым нового политического курса, получившего название «Перестройки». «Перестройка», в первую очередь, означала отказ от догматических социалистических доктрин в экономике и её перевод на новые принципы хозяйствования; а также, что самое главное, либерализацию общественно-политической системы путём внедрения «гласности» и других демократических ценностей. Официальное провозглашение политики «гласности» фактически стало началом своего рода «демократической революции», которая охватила почти все слои общества. Активизировали свою деятельность диссиденты, в союзных республиках поднялось национально-освободительное движение. В авангарде этого движения, наряду с Грузией, оказались Прибалтийские республики и Молдавия, где оформились национально-патриотические неформальные организации – народные фронты. Первой неформальной организацией в Грузии стало «Общество Ильи Чавчавадзе», куда вошли все известные деятели национально-освободительного движения: Звиад Гамсахурдиа, Мераб Костава, Зураб Чавчавадзе, Гиорги Чантурия и др.

Коммунистическое руководство Грузии настороженно встретило появление радикальной оппозиции и сразу же попыталось противопоставить ей созданную сверху своего рода «либеральную оппозицию» в лице официальной организации – «Общества Шота Руставели». Однако эта уловка не удалась. «Общество Руставели», которое весной 1989 г. возглавил один из лидеров национального движения – Акакий Бакрадзе, отнюдь не стало проявлять нужную властям лояльность. Среди неформальных организаций Грузии следует отметить также восстановленную в то время «Национал-демократическую партию», лидером которой стал Гиорги Чантурия.

Именно Национал-демократическая партия Грузии выступила с инициативой и организовала первую всеобщую акцию протеста в ноябре 1988 г. взбудоражившей весь Союз. Эта акция была направлена против намечавшихся тогда принципиальных изменений в Конститу{49}ции СССР, предусматривавших ограничение суверенитета союзных республик. Акция протеста грузинской молодёжи, которая переросла в массовую голодовку, напугала властей, и центр был вынужден отказаться от внесения изменений в конституцию. Это было первой серьёзной победой грузинского национально-освободительного движения, что естественно не могло не вызвать особую тревогу кремлёвского руководства. Ответная реакция не заставила себя ждать. Москва предприняла контрмеры для нейтрализации «мятежных грузин». Акцент был сделан на активизации антигрузинских сил в автономных формированиях Грузии: Абхазии и т.н. «Южной Осетии».

То, что т.н. «национальные движения» абхазов и осетин целиком и полностью были инспирированы центром, не вызывает никакого сомнения. Это документально подтверждает не кто иной, как сам Вадим Бакатин, последний шеф главного карательного органа страны – КГБ СССР. Говоря о деятельности КГБ в этом направлении В. Бакатин писал: «Комитет безопасности стоял у истоков создания «интернациональных фронтов» в союзных республиках, проявлявших строптивость в отношениях с центром. Порочная логика «разделяй и властвуй» стимулировала раскол общества в этих республиках на два непримиримых лагеря, приводила к обострению социальных напряженностей… Действовала схема: «не хотите подчиниться – получите интерфронт, который призовёт к забастовкам, поставит вопрос о границах республики и о законности избранных там органов власти», а затем деятельность этих интерфронтов преподносилась комитетом госбезопасности как проявление «воли всего народа». Как раз по этой схеме были и задействованы т.н. «национально-освободительные движения» в Абхазии и Южной Осетии, где официально оформились т.н. «народные фронты» – «Народный форум Абхазии «Аидгылара» («Единение») и «Адамон Нихас» в Южной Осетии.

Но первые симптомы обострения ситуации в Абхазии появились ещё весной 1988 года. Абхазов насторожил подъём национально-освободительного движения в Грузии, который охватил и Абхазию. Грузинское население автономной республики, которое ранее, за редким исключением, не проявляло особую политическую активность и которое фактически полностью передало бразды правления абхазской номенклатуре, на этот раз начало пробуждаться. Активизировали свою деятельность лидеры т.н. «грузинского сопротивления» 1978-1980 гг.: Владимир (Вова) Векуа, Аркадий Маркозия, Нугзар Мгалоблишвили, Анзор Гварамия, Темур Лордкипанидзе, Борис Какубава и др. Были созданы местные региональные ор{50}ганизации общегрузинских неформальных объединений, среди которых главенствующую роль начала играть Абхазская региональная организация «Общества Ильи Чавчавадзе». К национально-освободительному движению была приобщена студенческая молодёжь, особенно грузинское студенчество Абхазского государственного университета.

Будучи идеологом и активным пропагандистом общегрузинской национальной идеи, я, конечно же, сочувствовал лидерам грузинских неформальных организаций, но, скажу прямо, до «диссидентства» мне было далеко и всегда скептически относился к радикализму отдельных лидеров грузинского национального движения, в том числе, в первую очередь, к Звиаду Гамсахурдиа. Он никогда не был моим кумиром, хотя к нему я относился с большим уважением. Для меня (да и не только для меня) очень многое значило то, что Звиад был сыном великого грузинского писателя Константинэ Гамсахурдиа и родным братом одного из моих преподавателей – Тамар Гамсахурдиа, которая на нашем курсе в течение двух семестров вела семинарские занятия по истории Грузии и прививала нам любовь к Родине.

В моём представлении имидж З. Гамсахурдиа как радикала и «экстремиста», претерпел некоторую метаморфозу после личного знакомства с ним. Это было не то в феврале, не то марте 1981 года. З. Гамсахурдиа, только что отбывший наказание за антисоветскую подрывную деятельность, по пути в Краснодарский край, куда он направлялся для изучения условий жизни грузин, проживающих в Сочи и его окрестностях, остановился в Сухуми в доме моего друга, преподавателя АГУ Тите Мосия (в настоящее время доктор филологических наук, профессор Сухумского государственного университета, известный специалист древнегрузинской литературы).

И вот Тите в честь почётного гостья устроил ужин в узком кругу и пригласил меня и ещё одного нашего сослуживца Теймураза Мибчуани (в последствии также известного историка, доктора исторических наук, профессора). Застолье длилось примерно 5 часов и закончилось далеко за полночь. Во время застолья, мы обсудили многие волнующие нас вопросы и получили по ним исчерпывающие ответы от
нашего гостья. Звиад держался молодцом. Выпил столько же, сколько и мы, но выглядел куда трезвее, чем нас и удивил. Пили мы, конечно, «культурно», больше разговаривали на «актуальные» темы. Оказалось, что З. Гамсахурдиа совсем не такой уж непримиримый радикал, как нам (мне, во всяком случае) представлялось ранее и он практически по всем интересующимся нас вопросам придерживался довольно умеренных (близких мне) либе{50}рально-демократических взглядов, весьма положительно высказывался по отношению отдельных видных деятелей грузинской научной и творческой интеллигенции, находившихся в фаворе у властей, даже о некоторых сотрудниках КГБ – главного карательного органа страны – говорил уважительно.

Дело в том, что тогда во всём поносили представителей службы госбезопасности. К тому времени я знал некоторых работников-грузин Абхазского «участка» КГБ, в том числе моих бывших студентов, отличных ребят, настоящих патриотов Грузии. Когда я высказал сомнение по поводу правомерности огульной критики всех тех, кто работает в структуре КГБ и говорил, что никакие они не «Homo Sovieticus», З. Гамсахурдиа полностью согласился со мной и от себя добавил, на самом деле и в этой структуре немало грузин, истинных патриотов своей Родины и что он во время допросов «сделал» своего следователя патриотом. Перед прощанием, мы с Тите занялись организацией безопасной отправки нашего гостья в сторону Сочи. Позвонили нашему другу и коллеге по университету – Ревазу Абсава (в последствии декан физико-математического факультета Сухумского филиала ТГУ им. Иванэ Джавахишвили), который на следующее утро конспиративно отвёз З. Гамсахурдиа в Сочи на своей машине. Но вернёмся к событиям в Абхазии в «перестроечное» время.

Раскрепощение свободы слова – главный результат политики гласности, дало возможность начать широкое обсуждение наболевших в обществе вопросов, среди которых наиболее острым оказался национальный вопрос. Выяснилось, что торжество т.н. «ленинской национальной политики» всего-навсего блеф и самообман и что национальный вопрос в Советском Союзе далеко не решён. Как уже отмечалось, Грузия оказалась чуть ли не главной «возмутительницей спокойствия» в масштабе всей страны. Нарастающее грузинское национальное движение не скрывало, что конечной целью её борьбы было обретение государственной независимости. Борьба шла под лозунгом великого Ильи Чавчавадзе: «Отечество, язык, вера». Первым шагом на этом пути была подготовка проекта государственной программы грузинского языка, в которой однозначно ставилась задача повышения роли грузинского языка как государственного языка по всей республике. Это стало первым тревожным сигналом для сепаратистски настроенных кругов в Абхазии и они начали открыто высказывать своё недовольство по этому поводу.

Сепаратисты начали организованную контрпропаганду. Главным идеологическим щитом для проводимой ими антигрузинской {51} кампании были «священные принципы ленинской национальной политики» и неустанная забота о государственном могуществе СССР. Москва, естественно, сразу же пришла «на подмогу» радетелям советского Отечества и оказала необходимую «интеллектуальную» помощь. Совместными усилиями уже в июне 1988 г. было завершено составление т.н. «Абхазского письма», которое было адресовано Президиуму XIX всесоюзной партконференции. Вместе с «Письмом» (под ним было 60 подписей) в Москву также направили своего рода «Приложение», в котором разъяснялись цели и задачи т.н. абхазской «национально-освободительной» борьбы. Первоначальный вариант т.н. «Абхазского письма» был составлен ещё в 1985 г. в Железноводске, ставшим затем весьма одиозной фигурой в абхазском сепаратистском движении Игорем Мархолия (он же теперь Марихуба), под «мудрым руководством» «человека из центра», всё того же Георгия Трапезникова, который, как уже было отмечено, «мутил воду» в Абхазии ещё в конце 70-х годов. Своего рода рецензентом этого совместного «шедевра» стал упомянутый выше Тарас Шамба – один из партийных боссов Академии Общественных Наук при ЦК КПСС, абхаз по национальности, доктор юридических наук. Окончательный же текст был написан в 1988 г. учёным секретарём Абхазского госмузея Альмиром Абреговым.

«Абхазское письмо», естественно, не стало предметом специального обсуждения на Всесоюзной партконференции. Михаилу Горбачёву и его команде тогда было не до абхазов. Там были дела «поважнее» – им надо было расправиться с мятежным Борисом Ельциным. Поэтому в Москве ограничились направлением в Абхазию рядового сотрудника орготдела ЦК КПСС Виктора Рябова, который вместе с зам. зав. отделом ЦК КП Грузии Деви Путкарадзе провёл разъяснительную работу среди представителей абхазской интеллигенции, а также в трудовых коллективах Гудаутского и Очамчирского р-нов. На этом и закончилась тогда реакция центра на очередной «донос» абхазских сепаратистов.

Однако, позже, спустя 3-4 месяца, когда массовые антиимперские выступления грузинской молодёжи взбудоражили центр, «на Старой площади вдруг вспомнили» о претензиях абхазов к Тбилиси и сразу же предприняли конкретные шаги для создания мощного антигрузинского фронта в Абхазии. В ноябре 1988 г. группа представителей абхазской научной и творческой интеллигенции, при поддержке властных структур автономной республики, и, прежде всего, Абхазского обкома КП Грузии, выступила с инициативой и фактически основала первую официальную абхазскую национал-патрио{53}тическую организацию «Форум Народов Абхазии» (впоследствии – «Народный Форум Абхазии») – «Аидгылара» («Единение»). Первым председателем новой организации стал известный своими национал-сепаратистскими взглядами абхазский писатель, председатель союза писателей Абхазии Алексей Гогуа. В руководящее ядро «Аидгылары» вошли Р. К. Чанба, О. Н. Дамения, И. Р. Мархолия и другие прославившиеся к этому времени на национально-сепаратистском поприще деятели. 13 декабря 1988 г. был созван учредительный съезд «Народного Форума Абхазии», на котором были приняты устав и программа организации.

Вновь созданная организация с самого начала стала проявлять свои агрессивные антигрузинские настроения. При этом лидеры «Аидгылары», в противовес грузинскому национальному движению, ставившему своей главной целью крушение империи и обретение национальной независимости, всемерно показывали Москве свою преданность КПСС и советской Отчизне. В этих условиях, как говорится, «конфликт интересов» был неминуем. Это хорошо понимали лидеры грузинского национально-освободительного движения, которые сразу же стали искать пути примирения с абхазами. Именно эту цель преследовала первая массовая акция, проведённая грузинскими неформальными организациями в Сухуми 3 декабря 1988 г. На митинге звучали призывы к миру и согласию между двумя братскими народами, было высказано единодушное желание вместе с абхазским народом строить новое единое грузинское государство, в котором абхазский народ получил бы все возможности дальнейшего культурно-экономического процветания, автономия в целом обрела бы качественно новый уровень самоуправления. Однако призывы грузинских патриотов, как и ожидалось, не встретили адекватную реакцию со стороны абхазов. Более того, эта акция грузинской молодёжи, особенно тот факт, что среди участников митинга было немало людей, прибывших из Тбилиси и других регионов Грузии, лидерами сепаратистского движения был использован для дальнейшей эскалации антигрузинских настроений среди абхазского населения.

Подъём освободительного движения в Грузии дал мощный толчок пробуждению национального самосознания грузинского студенчества АГУ. Этому способствовала активная антикоммунистическая и антиимперская пропаганда, которую начали вести мои ученики, молодые преподаватели АГУ, члены неформальных организаций: Иосиф (Сосо) Адамия (он хотя и не был моим студентом – учился в ТГУ, но его становление как преподавателя истории Грузии происходило под моим непосредственным руководством), Вах{54}танг Чания, Давид Читаиа, Бесик Одишария и др. Именно по их инициативе студенты выпустили рукописный журнал «Цхуми». Следует отметить, что это был первый литературный и общественно-политический журнал на грузинском языке, в котором студенты, а также некоторые преподаватели открыто стали пропагандировать свободолюбивые и национально-освободительные идеи.

Вместе с тем, в журнал были помещены и материалы, призывавшие абхазскую молодёжь встать вместе со своими грузинскими собратьями в борьбе за свободу и демократию. Более того, в журнале даже были опубликованы – на грузинском языке – статьи отдельных абхазских студентов. Именно это обстоятельство насторожило сепаратистов. В этом они увидели опасность дальнейшего сближения грузинских и абхазских студентов. Их особенно обеспокоило то, что в некоторых статьях вынашивалась мысль о проживании грузинских племён на территории современной Абхазии с древнейших времён. В этом плане, сепаратисты особенно ополчились на статью тогда ещё доцента Теймураза Мибчуани, в которой была дана единственно правильная этимология топонима «Цхуми», на основании которой автор приходил к совершенно верному выводу о том, что это название городу могли дать только картвельские племена. И, наконец, особенно вызывающим для сепаратистских кругов стало то, что журнал был посвящён 70-летию восстановления грузинской национальной государственности, о чём недвусмысленно указывала дата выхода журнала – 26 мая.

Между прочим, на это не сразу было обращено внимание. Об этом шум подняли лишь после того, как на презентации журнала, состоявшейся в актовом зале АГУ, в присутствии ректора А. А. Гварамия, а также комсомольского руководства автономной республики, тогдашний первый секретарь ЦК ЛКСМ Грузии Сесили Гогиберидзе, совершенно неожиданно для присутствовавших номенклатурных работников, демонстративно поздравила студентов с днём восстановления грузинской государственности, что было встречено бурной овацией.

Именно после этого и началось преследование тех студентов и преподавателей, которые принимали активное участие в создании журнала «Цхуми». По инициативе национал-сепаратистских сил, ректор организовал (в узком кругу) «разборку» журнала. Однако сепаратисты не смогли добиться запрета дальнейшего выпуска журнала. Не удалось также изменить его название. Это было серьёзной победой грузинского студенчества, профессорско-преподавательского состава, и она была одержана благодаря активной позиции, {55} прежде всего, сотрудников кафедр истории: И. Адамия, В. Чания, Т. Мибчуани, М. Берия. В этих дебатах, естественно, активное участие принимал и я.

Однако страсти постепенно всё больше накалялись. Осенью 1988 года, по инициативе отдельных преподавателей АГУ, среди которых, наряду с Нугзаром Кереселидзе, Тенгизом Цулая и др. был и я, в университете началось движение за создание первичной организации Всегрузинского общества Шота Руставели. Руководство университета вновь не сумело помешать этой инициативе. Более того, оно попыталось взять ситуацию под свой контроль. Интересно, что собранием, которое учредило университетскую организацию, фактически руководил сам ректор А. А. Гварамия. Несмотря на то, что я играл ведущую роль, председателем первичной организации (по моей инициативе) был избран зав. кафедрой истории грузинской литературы проф. Отар Чургулия, заместителями же – я и, что особенно важно, вышеупомянутый Борис Гургулия – известный абхазский поэт и литературовед, до недавнего времени председатель Союза писателей сепаратистской Абхазии (через некоторое время, О. Г. Чургулия покинул должность председателя университетской организации Всегрузинского общества Шота Руставели и на этот пост был избран я).

Включением в руководящее ядро университетской организации общества Руставели Б. А. Гургулия, ректор и его абхазское окружение естественно стремились как-то проконтролировать деятельность вновь созданной организации. Со своей стороны грузинская сторона также не была против включения абхазских деятелей в руководящий орган общества. Наоборот, даже самому ректору было предложено войти в президиум организации, но тот деликатно отказался. Эта позиция инициаторов создания университетской организации, кстати, одной из первых в Абхазии (до этого функционировала лишь Гульрипшская районная организация общества Руставели), была продиктована стремлением максимально разрядить обстановку в университете и вовлечь его абхазскую часть в общегрузинское национально-патриотическое движение. {56}

ГЛАВА III. ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ

АКТИВНОСТЬ В 1989-1992 гг.

Тенденция вовлечения представителей абхазской научной и творческой интеллигенции в общегрузинские процессы была продолжена и в дальнейшем, когда началось движение уже за создание Абхазской региональной организации Всегрузинского общества Руставели. И на этот раз инициатива исходила от меня. После соответствующих переговоров со многими грузинскими деятелями, в том числе и с представителями официальных властных структур – председателем совета министров Абхазской АССР, Отаром Зухбая и первым секретарём Сухумского горкома КП Грузии Зурабом Ерквания, было достигнуто принципиальное согласие о создании Абхазской региональной организации Всегрузинского общества Руставели. Одновременно я «вышёл на связь» и с отдельными представителями абхазской творческой и научной интеллигенции. В частности встречался с такими видными абхазскими деятелями, как народные поэты Абхазии, лауреаты премии Руставели Баграт Шинкуба, Мушни Ласурия, а также Георгием Амичба и др. Следует особо отметить, что они отнеслись к идее создания общества Руставели в Абхазии весьма благожелательно и даже согласились войти в руководящий орган региональной организации.

11 марта 1989 г. в Сухумском грузинском драматическом театре им. Константине Гамсахурдиа состоялось учредительное собрание Абхазской региональной организации Всегрузинского общества Руставели. Председателем организации был избран ректор Грузинского института субтропического хозяйства проф. Наполеон Каркашадзе, заместителями – поэт Гено Каландия и я. На этом же собрании были избраны и делегаты первого съезда Всегрузинского общества Руставели, который состоялся ровно через неделю – 18 марта 1989 г. Но участвовать в работе этого съезда абхазы отказались и, как выяснилось, неспроста. Именно в этот день, по инициативе народного форума Абхазии – «Аидгылара», в селе Лыхны состоялся т.н. «общенациональный сход абхазов», решения которого буквально взорвали общественно-политическую ситуацию не только в Абхазии, но и по всей Грузии. В конечном итоге, они даже невольно поспособствовали развалу СССР.

Я сразу же оказался в гуще событий. Моё избрание заместителем председателя Абхазская Региональная организация Всегрузинского Общества Шота Руставели сделало меня «заметной фигурой» уже в масштабе всей Абхазии и после этого я был фактически непо{57}средственным участником всех тех «баталий», которые имели место в Абхазии в 1989-1992 гг. Я принимал самое активное участие в подготовке и проведении грандиозных (по тем временам) митингов протеста (по поводу антигрузинских решений Лыхненского схода) грузинского населения Абхазии, которые прошли в Сухуми (25 марта) и Гульрипши (8 апреля). В эти дни мне приходилось вступать в острую полемику со многими видными деятелями абхазской партийной и интеллектуальной элиты, в том числе с первым секретарём Абхазского обкома КП Грузии Б. В. Адлейба и будущим лидером сепаратистской Абхазии В. Г. Ардзинба. Расскажу об этом более подробно.

Инициаторами массовых акций-протестов по всем городам и районным центрам Абхазии выступили неформальные организации, в первую очередь, Абхазская региональная организация Общества Ильи Чавчавадзе, являвшаяся в то время своего рода флагманом грузинского национально-освободительного движения в Абхазии. Центральным событием должен был стать многотысячный митинг протеста на Ленинской площади, перед Домом Правительства в г. Сухуми, который был запланирован на 25 марта. Партийное руководство как автономной республики, так и Грузии было встревожено брожением среди грузинского населения Абхазии. Из Тбилиси срочно был командирован секретарь ЦК КП Грузии по идеологии Нугзар Попхадзе, который, вместе с председателем Совета Министров Абхазской АССР О. Г. Зухбая и первым секретарём Сухумского горкома КП Грузии З. Д. Эрквания, в кабинете ректора Грузинского Института Субтропического Хозяйства Н. И. Каркашадзе встретился с представителями грузинской научной и творческой интеллигенции и призвал их проявить спокойствие и не накалять обстановку.

Фактически это была попытка как-то помешать вовлечению грузинской интеллигенции в общенациональную акцию протеста. Однако данная миссия высокопоставленного партийного чиновника не увенчалась успехом. Участники встречи, среди которых особую активность проявляли секретарь абхазской организации Союза писателей Грузии, поэт Гено Каландия, Народный артист Грузии Димитри Джаиани, зав. кафедрой Грузинского Института Субтропического Хозяйства, доц. Шамиль Цхведиани, доцент Абхазского государственного университета Мурман Берия, я и др., однозначно дали знать Н. Попхадзе и его «команде», что грузинское население Абхазии больше не намерено терпеть унижение их национального достоинства и что оно готово, в рамках конституции, дать отпор бесчинству сепаратистов. Помню, как во время встречи я несколько раз прерывал секретаря ЦК и вступал с ним в острую полемику. {58}

Власти, взвесив сложившуюся в Сухуми взрывоопасную ситуацию, не стали принимать радикальных мер и сочли более благоразумным «де-факто» разрешить проведение митинга в г. Сухуми. Был создан оргкомитет по подготовке и проведению митинга. Руководящую роль в нём играли члены неформальных организаций. Из Тбилиси прибыли М. Костава, З. Чавчавадзе, Т. Чхеидзе и другие лидеры грузинского национально-освободительного движения, которые вместе с местными активистами: Владимиром (Вова) Векуа, Джони Латария, Анзором Гварамия, Рамазом Куправа, Нугзаром Мгалоблишвили и др. – фактически взяли в свой руки руководство акцией. Своеобразным штабом стала квартира сотрудника кафедры истории Грузии-Абхазии Абхазского государственного университета им. А. М. Горького, члена Общества Ильи Чавчавадзе, моего ученика, Давида Читаия.

Ситуацию особенно накаляло то обстоятельство, что на 26 марта были назначены выборы народных депутатов в верховный законодательный орган страны. Была опасность срыва выборов, что могло привести к непредсказуемым последствиям. В этих условиях, партийное руководство автономной республики, вместо того, чтобы как-то смягчить обстановку, наоборот, демонстративно опубликовало в официальных органах Абхазского обкома КП Грузии в газетах «Апсны Капш» и «Советская Абхазия», отредактированный текст «Обращения» Лыхненского схода, чем преднамеренно пошло на дальнейшую эскалацию ситуации.

25 марта 1998 г. в Сухуми состоялся многотысячный митинг грузинского населения. Следует отметить, что в последний момент митинговавших не пропустили к площади Ленина и они были вынуждены провести его на перекрёстке улиц Кирова и Орахелашвили. Собралось около 10 тысяч человек. На митинге выступили Мераб Костава, Зураб Чавчавадзе, Вова Векуа, Димитри Джаиани, Гено Каландия, Джано Джанелидзе и др., которые осудили действия сепаратистов и призвали абхазский народ не предавать историческую дружбу и братство между двумя народами. Вместе с тем, выступавшие резко критиковали политику Абхазского обкома и ЦК КП Грузии, и что самое главное, имперскую политику кремлёвского руководства. Звучали также призывы не голосовать на выборах за тех кандидатов в депутаты, которые подписались под Лыхненским обращением. Митинг прошёл мирно, без всяких эксцессов.

В тот же день многотысячный митинг состоялся и в Гали. Акции протеста прокатились по другим районам Абхазии. Масштабы этих акций напугали сепаратистов и они незамедлительно предпри{59}няли ответные шаги. В срочном порядке был составлен очередной донос в Москву. Эта была телеграмма-жалоба на имя генерального секретаря ЦК КПСС М. С. Горбачёва. В ней особо подчёркивалось, что «митинг проходил с применением меньшевистской символики и националистическими призывами, носящими антисоветский, антирусский и антиабхазский характеры». Авторы жалобы, как бы угрожая, заявляли, что «подобные несанкционированные антисоветские, националистические выступления провоцируют ответные действия», и что «усилиями руководства «Народного Фронта» Абхазии пока удается сдерживать ответную реакцию. Сложившаяся ситуация, – говорилось в телеграмме, – требует безотлагательного вмешательства ЦК КПСС и высших органов власти в целях нормализации обстановки в Абхазии». Эту телеграмму подписали руководители «Аидгылары»: А. Гогуа, Дж. Ахуба, В. Кварчия, С. Шамба, О. Дамения. Однако остановить грузинское население подобного рода угрозами было уже невозможно.

Действительно, вскоре последовали новые акции протеста против сепаратистских действий руководства Абхазской АССР. Наиболее масштабной среди них был митинг в Леселидзе, также организованный «Обществом Ильи Чавчавадзе» 1 апреля 1989 г. Для участия в митинге из Сухуми выехали представители студенческой молодёжи. На обратной дороге у села Бзыби, а затем и у Нового Афона, на автобусы, в которых находились участники митинга, напали экстремистски настроенные молодчики, ведомые первым секретарём Гудаутского райкома КП Грузии Константином Озганом. В результате этого нападения ранения и увечья получили около 10 человек. Следует отметить, что пассажиры одного автобуса – студенты Грузинского Института Субтропического Хозяйства, возвращавшиеся из Гудауты, где они были на похоронах, вовсе пострадали случайно.

Информация о погроме автобусов с участниками митинга сразу же облетела всю Грузию и резко накалила обстановку по всей республике. 2 апреля в Сухуми вновь состоялся митинг, на котором выступил З. Чавчавадзе, раскрывший провокационный характер инцидента 1 апреля и призвавший присутствовавших не поддаваться аналогичным провокациям. Вместе с тем обстановка в городе становилась всё более взрывоопасной. В знак протеста прекратили занятия студенты грузинской национальности Абхазского государственного университета.

Партийное руководство Грузии вновь спохватилось. В начале апреля почти всё бюро ЦК КП Грузии, во главе с первым секретарём ЦК Дж. И. Патиашвили, срочно выехало в Сухуми, где состо{60}ялось совместное заседание бюро ЦК и Абхазского обкома КП Грузии, на котором были приглашены представители абхазской и грузинской научной и творческой интеллигенции. Следует отметить, что в начале грузины отказывались от участия во встрече вместе с абхазами и добивались отдельной аудиенции, однако Дж. И. Патиашвили демонстративно отказался от приёма грузинской стороны отдельно, и представители грузинской интеллигенции были вынуждены, несколько с опозданием, присоединиться к участникам встречи. Повторяю, это было своего рода совместное открытое заседание бюро ЦК и обкома КП Грузии. Вёл заседание Дж. И. Патиашвили, который несколько скованно чувствовал себя в окружении формальных и неформальных лидеров сепаратистов, высказывавших бурный протест по поводу «деструктивных действий» грузинского населения автономной республики. Представители абхазской интеллигенции в своих выступлениях однозначно давали знать, что Абхазия это их Родина и забота об её государственном устройстве прерогатива исключительно абхазского народа, и что грузины не вправе вмешиваться в решение судьбоносного вопроса их Отечества.

Справедливости ради следует отметить, что члены бюро ЦК КП Грузии как-то пытались призвать абхазов к благоразумию и отказаться от постановки вопроса о выходе Абхазской АССР из состава Грузинской ССР. Как ни странно, наиболее активно и даже, можно сказать, агрессивно, выступал второй секретарь ЦК КП Грузии Б. Н. Никольский, который открыто критиковал действия сепаратистов и подчёркивал антиконституционный характер решений Лыхненского схода. Абхазы встречали «в штыки» любую попытку представителей грузинской интеллигенции перевести разговор в конструктивное русло и не давали им возможность высказать своё мнение. Особенно «разошелся» новый директор Абхазского Института Языка, Литературы и Истории им. Д. И. Гулиа АН Грузии, избранный накануне народным депутатом СССР В. Г. Ардзинба. В одном случае, он чуть было не пошёл «врукопашную» со мной.

Кстати, это было моё второе столкновение «лбами» с Ардзинба; первый раз это произошло в АБНИЯЛИ, на встрече сотрудников Института с руководством АН Грузии – вице-президентом АН А. М. Апакидзе и и.о. академика-секретаря Р. В. Метревели, когда новому директору не понравилась моя попытка защитить некоторых моих коллег – историков из Тбилиси – от нападков со стороны отдельных присутствовавших на встрече «горячих голов». Тогда Ардзинба прямо обвинил меня в «политиканстве», но и я не «остался в долгу» и довольно резко возразил ему. Нас «развёл» Андрей Мелитонович {61} /Апакидзе/, который, подытоживая встречу, весьма дипломатично поддержал меня, признав правильным моё предложение об организации круглого стола с участием абхазских и грузинских учёных, на котором они бы могли обсудить все накопившиеся проблемы.

На этот раз В. Г. Ардзинба стал «выяснять» со мной отношения исключительно потому, что я стал разъяснять присутствующим банальную истину – Абхазия родина не только абхазов, но и грузин, и они также имеют полное право решать её судьбу. Возмущённые подобным сверх наглым поведением В. Г. Ардзинба и некоторых его сподвижников, большинство грузин, по призыву поэта Джано Джанелидзе, в знак протеста, покинуло зал заседания. Они вернулись туда лишь после уговоров секретаря ЦК КП Грузии по идеологии Н. Попхадзе и председателя Совета Министров Абхазии О. Г. Зухбая. На этой встрече мне пришлось выступить трижды, во время которых несколько раз упрекнул Б. В. Адлейба за его предательский поступок. Имелось в виду, то, что он – политический лидер Абхазии, вместе с официальным главой автономной республики, Председателем Президиума Верховного Совета Абхазской АССР В. О. Кобахия, подписав т.н. «Лыхненское обращение» о выходе Абхазской АССР из состава Грузинской, тем самым растоптал национально-государственные интересы более чем четверть миллионного коренного грузинского населения – полноправных граждан (около половины всего населения) Абхазии. Мною было сказано примерно следующее: «Ув. Борис Викторович, ещё некоторое время назад я представить не мог, что не буду голосовать за Вас (имелось в виду голосование на выборах народных депутатов СССР, которое состоялось 26 марта 1989 г. и на котором Б. В. Адлейба баллотировался по одному из избирательных округов г. Сухуми), но я голосовал против Вас и считаю, что после такого Вашего предательства по отношению грузинских сограждан, Вы не имеете морального права оставаться на посту политического руководителя автономной республики». После очередного подобного напоминания Б. В. Адлейба не выдержал и раздражённо бросил реплику: «сколько раз Вы будьте это повторять…».

Кстати, во время своего выступления я довольно резко покритиковал и коммунистические власти Грузии из-за предательскую антигрузинскую пропаганду относительно «националистического» курса меньшевиков и прямо обвинил их в разжигании межнациональной розни подстрекательской деятельности в Абхазии. Помню раздражённую реплику на это моё откровенно «крамольное» по тем временам заявление одного из присутствующих на встрече «това{62}рища», кандидата наук Валерия Бигвава: «Вот, видите, как он (т.е. я – З.П.) – член КПСС, с партийным билетом в кармане, да ещё в присутствии первого секретаря ЦК, защищает антинародный меньшевистский режим». После подобной «выходки» – своего рода «доноса» моего друга В. Бигвава, Дж. И. Патиашвили при полной поддержке всех остальных моих замечаний, был вынужден защитить «честь мундира» (и то слегка) и «культурно» не согласиться с этим моим «обвинением».

Пассивность партийного руководства Грузии вызвало возмущение национально-патриотических организаций и они на бездействие властей ответили резким протестом. С 4 апреля 1989 г. в Тбилиси, по инициативе «Общества Ильи Чавчавадзе», начались перманентные митинги протеста. Митинговавшие заняли площадь перед Домом Правительства на проспекте Руставели. Вначале они требовали наказания организаторов «Лыхненского схода». Однако, со временем, под влиянием радикальных оппозиционных группировок во главе со Звиадом Гамсахурдиа, Мерабом Костава, Гиоргием Чантурия и Ираклием Церетели, стали вынашивать лозунги более глобального характера. В частности, был поставлен вопрос о выходе Грузии из состава СССР и восстановлении национальной государственности.

Не утихала ситуация в самой Абхазии, где национально-патриотические силы начали подготовку к проведению грандиозного митинга в Гульрипши. В этих условиях, стало необходимым вмешательство высшего партийного руководства СССР. Было принято решение о направлении в Грузию ответственных работников ЦК КПСС В. Н. Лобко, В. А. Михаилова и Г. А. Селезнёва, которые 5 апреля прибыли в Тбилиси. 6 апреля Дж. И. Патиашвили, вместе с В. Михайловым, вылетел в Сухуми, где состоялся Пленум Абхазского обкома КП Грузии. Пленум освободил первого секретаря Абхазского обкома КП Грузии Б. В. Адлейба от занимаемой должности, и на этот пост избрал Владимира Филипповича Хишба, работавшего до этого в Тбилиси, заместителем министра лесного хозяйства Грузии. Однако, как выяснилось, это решение явно запоздало и остановить дальнейшую эскалацию ситуации в Абхазии, а главное, в Тбилиси, не удалось.

Продолжалось брожение и среди грузинского населения Абхазии. Власти не сумели помешать проведению многотысячного митинга в Гульрипши 8 апреля. На этот раз инициаторами митинга выступили Абхазская региональная и Гульрипшская районная организации Всегрузинского Общества Руставели. Я принимал самое ак{63}тивное участие в подготовке данного митинга. В Абхазию прибыла представительная делегация из Тбилиси во главе с президентом общества Руставели Акакием Бакрадзе, который и выступил с большой речью на митинге. Наряду с А. Бакрадзе на митинге выступили также: Гурам Мамулия, Гено Каландия, Джано Джанелидзе, Шота Джгамадзе и др. Выступавшие однозначно осудили деструктивные действия сепаратистов и очередной раз призвали абхазский народ крепить дружбу и братство с грузинским народом.

Тем временем, вся Грузия тревожно следила за развитием событий в Тбилиси, где 7 апреля власти, в принципе, приняли решение о применении военной силы для разгона митинговавших. Контроль над «военной операцией» должен был осуществить первый заместитель министра обороны СССР ген. К. Кочетков, специально прибывший в Тбилиси для этой цели. Ситуация особенно накалилась к вечеру 8 апреля, когда состоялось собрание партхозактива республики, на котором, от имени партийного руководства Грузии, один из секретарей ЦК, всё тот самый Н. Попхадзе, проявив настоящую коммунистическую непоколебимость, прямо заявил, что против врагов советской власти необходимо использование силы. Между прочим, опасность разгона митинга ещё вечером 8 апреля отчётливо предвидел Акакий Бакрадзе в разговоре с нами в селе Ачадара (в семье члена Общества Ильи Чавчавадзе Бесика Одишария, где он остановился после митинга в Гульрипши).

Действительно, как известно, в 4 часа утра 9 апреля, в Тбилиси была осуществлена «славная» военная «операция» по разгону митинга. Погибли ни в чём не повинные люди, в основном женщины. Бравые генералы Красной Армии не довольствовались сапёрными лопатками и вдобавок применили отравляющий газ, в результате чего пострадало несколько тысяч человек, многие из которых и по сей день находятся под наблюдением врачей. О кровавой расправе в Тбилиси в Абхазии стало известно с раннего утра. Я сразу же направился в город, где у здания обкома партии встретился с А. Бакрадзе и другими нашими «однополчанами». Постепенно народ начал собираться на площади Конституции, где и состоялся стихийный митинг протеста, на котором Акакий Бакрадзе, резко осудив действия властей, объявил трёхдневный траур по всей Грузии.

После 9 апреля антиимперские акции протеста вспыхнули с новой силой. Лучшая часть грузинской творческой и научной интеллигенции, однозначно встав на позиции «неформалов», выступила с резкой критикой действий властей и потребовала наказания организаторов и исполнителей операций по разгону митинга. Естест{64}венно, бурлила и Абхазия, где масло в огонь подлило и то, что лидеры сепаратистов вновь «сочинили» очередной донос и срочно отправили его в Москву. Обвиняя во всех грехах грузин и руководство Грузинской ССР, Народный форум Абхазии ставил вопрос о необходимости решительного и безотлагательного вмешательства «ЦК КПСС и советского правительства. В «Обращении» отмечалось, что создавшаяся в республике ситуация ещё раз со всей определённостью продемонстрировала невозможность дальнейшего сохранения Абхазии в составе Грузии». Авторы «Обращения» особенно возмущались тем, что в Абхазии не прекращались «ежедневные несанкционированные митинги… Ряд важнейших народнохозяйственных объектов, школ, вузов, техникумов города Сухуми» были парализованы.

Действительно, акции неповиновения в Абхазии шли по восходящей линии. В его авангарде оказались грузинские студенты и преподаватели Абхазского государственного университета. Это было неслучайно, так как именно Абхазский государственный университет, к этому времени, окончательно попал под влияние сепаратистски настроенных сил и стал своего рода мозговым центром нарастающего сепаратистского движения. До этого функцию идеологического штаба сепаратистского движения, в основном, исполняли Абхазская организация Союза писателей Грузии и Абхазский Институт Языка, Литературы и Истории им. Д. И. Гулия АН Грузии.

Абхазская организация Союза писателей Грузии, в основном, представляла собой объединение абхазских писателей, приём местных грузинских писателей в этот «элитарный» клуб был сильно ограничен. Так, к 1989 г. из 78 членов Союза грузин было всего 25, абхазов же, как минимум, в 2 раза больше. И это в то время, когда грузинское население автономной республики превышало абхазов почти в 3 раза. Да и в творческом отношении они ни чем не уступали своим абхазским собратьям по перу. Кроме этого, известно также, какие препятствия приходилось преодолевать грузинским поэтам и писателям при публикации своих произведений. И, наконец, ярким подтверждением того, что Союз писателей стал главным штабом абхазского сепаратизма, является избрание председателем первой официальной сепаратистской организации – «Аидгылара» тогдашнего руководителя Союза писателей Абхазии, известного абхазского писателя Алексея Гогуа. Кстати, именно этот факт переполнил чашу терпения грузинских писателей и они, в знак протеста, вышли из Союза писателей Абхазии и создали свою организацию – структурное подразделение Союза писателей Грузии.

Что же касается Абхазского Института Языка, Литературы и {65} Истории им. Д. И. Гулиа АН Грузии, то это академическое учреждение было исключительно абхазским национальным научным центром, где работали всего лишь несколько (2 или 3) грузина. Этот институт на протяжении последних десятилетий являлся настоящим «умственно-интеллектуальным» центром сепаратистского движения, главным назначением которого было создание научно-историографического обоснования вывода Абхазии из состава Грузинской ССР. Антигрузинская деятельность всё более вызывающей стала с 1988 года, с назначением на пост директора института (после смерти выдающегося абхазского учёного-историка, члена-корреспондента АН Грузии, проф. Г. А. Дзидзария), В. Г. Ардзинба – будущего вождя абхазских сепаратистов, который фактически вывел институт из юрисдикции АН Грузии.

И всё же, протекавшие в вышеназванных учреждениях процессы не были так масштабны, чтобы вызвать всеобщий протест грузинского населения автономной республики. Абхазию «взорвал» конфликт в университете. Для того, чтобы вникнуть в причины, почему именно университет стал эпицентром грузино-абхазского противостояния, считаем необходимым более подробно остановиться на ситуации, сложившейся в АГУ накануне бурных событий 1989 г.

Решение об открытии государственного университета в Сухуми (на базе педагогического института), как известно, было принято Советом Министров СССР 5 февраля 1979 г. Это было событием огромного значения в культурной жизни не только Абхазии, но и всей Грузии. Сбылась давнишняя мечта всего населения Абхазии. Следует отметить, что открытие государственного университета в Сухуми не было обычным явлением в советской действительности. Более того, в некоторой степени оно было исключением. Дело в том, что в Советском Союзе, кроме РСФСР и Украины, все остальные союзные республики имели только лишь один университетский центр. Был выработан своего рода стереотип, отойти от которого кремлёвское руководство и не думало. Вот почему в Москве так равнодушно относились к предложениям, идущим из Грузии об открытии университетов в Кутаиси, Батуми или Сухуми.

Идея открытия государственного университета была особенно актуальна в Абхазии, где нарастающее сепаратистское
движение использовало её для политической спекуляции. Идеологи абхазского сепаратизма, естественно, во всём обвиняли Тбилиси и этим «обосновывали» невозможность дальнейшего нахождения Абхазии в составе Грузинской ССР. На самом же деле, было совершенно очевидно (конечно, это прекрасно понимали и абхазы), что вопрос об открытии {66} университета в Сухуми никак не мог решаться на уровне грузинского руководства, и что это целиком и полностью было компетенцией Москвы. Тбилиси не только не мешал реализации идеи открытия университета, но наоборот, ЦК КП и Совет Министров Грузии в 1978 г. сделали всё для того, чтобы центр пошёл на неординарный шаг и согласился на открытие второго университета в республике.

Факт открытия университета в Сухуми абхазское сепаратистское движение полностью записало в свой актив и с самого начала приступило к превращению вуза в сугубо абхазский национальный университетский центр. Прежде всего, это выразилось в том, что лидеры сепаратистского движения в ультимативной форме потребовали от властей, чтобы новый университет был назван «Абхазским», а не «Сухумским», хотя в соответствующем решении Совмина СССР говорилось о преобразовании Сухумского госпединститута им. А. М. Горького в Сухумский государственный университет. Интересно, что во всех официальных всесоюзных документах вплоть до распада СССР фигурировал именно «Сухумский» (а не Абхазский) государственный университет.

Требуя отражения в названии университета наименования титульной нации, абхазская сторона апеллировала тем, что в названиях, функционирующих в то время в автономных республиках РСФСР университетов фигурировали названия соответствующих автономных образований. В пример можно привести следующие университеты: «Северо-осетинский (а не Орджоникидзевский) государственный университет», «Чечено-ингушский (а не Грозненский) государственный университет», «Кабардино-балкарский (а не Нальчикский) государственный университет», «Дагестанский (а не Махачкалинский) государственный университет». Более того, даже некоторые университеты союзных республик в своём названии включали название республики. Например, «Белорусский (а не Минскский) государственный университет», «Латвийский (а не Рижский) государственный университет» и т.д. Кроме этого, абхазы акцентировали внимание и на то обстоятельство, что в Сухуми функционировал вуз, в названии которого фигурировало название союзной республики – «Грузинский Институт Субтропического Хозяйства». Все эти аргументы активно пропагандировались в обществе. В результате, под давлением сепаратистских сил, которых поддержало и партийное руководство автономной республики, ЦК КП и Совмин Грузии 23 апреля 1979 г. приняли совместное постановление (за подписью Э. А. Шеварднадзе и З. А. Патаридзе), согласно которому вновь открытый университет официально получил название Абхаз{67}ского государственного университета.

На первый взгляд, изменение названия вроде бы не было принципиальным, так как по-грузински и по-абхазски «Абхазский государственный университет» звучал как государственный университет Абхазии (т.е. „აფხაზეთის“) или «Апсны», а не „აფხაზური“ или «апсуйский». Но грузинская сторона всё же была обеспокоена, и неспроста. Было совершенно ясно, что «духовные отцы» абхазского сепаратизма в название «Абхазский… университет» вкладывали реальное содержание и всемерно пытались превратить университет в чисто абхазское национальное учебное заведение.

Вторым шагом в претворении в жизнь этого далеко идущего плана явилось открытие т.н. «абхазского» сектора. До того, в Сухумском госпединституте функционировали два сектора: русский и грузинский. В виду того, что в грузинских школах, за редким исключением, фактически обучались одни грузины, естественно, на грузинский сектор поступали только грузины, в то время как на русский сектор могли поступить все, в том числе и грузины, которые, наряду с представителями других национальностей, также учились в русских школах. В результате, в Сухумском государственном педагогическом институте численость грузинских студентов значительно превышало число абхазов, что всегда вызывало тревогу сепаратистских кругов. Вот почему был поставлен вопрос об открытии т.н. «абхазского» сектора.

Официальная мотивация вроде бы была вполне закономерной – абхазские студенты должны были получить высшее образование на родном языке. Однако реализация этой идеи выглядела весьма призрачной, так как обучение в т.н. «абхазских» школах на родном языке велось лишь в начальных классах, а с V класса абхазские дети овладевали знаниями исключительно на русском языке. В этих условиях перевод обучения в вузе на родной язык, конечно, был нереальным и это прекрасно понимали сами абхазы, но их цель была в другом – они, во что бы то ни стало, добивались искусственного увеличения численного состава абхазских студентов путём их зачисления на т.н. «абхазский» сектор.

В связи с этим, хочу вспомнить мою реплику на большом собрании в АГУ, на котором выступил первый секретарь Абхазского обкома КП Грузии Б. В. Адлейба. Так вот, когда он торжественно заявил об открытии абхазского сектора, я поднялся и спросил: «на каком же языке будет преподавание на абхазском секторе». Мой вопрос (кстати, его мои абхазские коллеги встретили с неодобрением) не{68}сколько застал врасплох политического лидера Абхазии и он был вынужден (как бы оправдываясь) признать, что это будет не сразу. Так или иначе, было решено: контингент ежегодного приёма студентов разделить на 3 части: 40% – русский сектор; по 30% грузинский и «абхазские» сектора. На «абхазский» сектор зачисляли исключительно абхазов, владевших родным языком.

Таким образом, за 5-6 лет сепаратистам удалось решить проблему численного превосходства грузин среди студентов. Открытие т.н. «абхазского» сектора дало повод сепаратистам поставить вопрос и о дополнительном привлечении на работу преподавателей-абхазов, якобы для обеспечения обучения (в перспективе) на родном языке. Однако всё это было фикцией, так как за 10 лет функционирования (с 1979 по 1988 гг.) никто и не думал серьёзно перевести обучение на родной язык – не только в вузе, но даже в средней школе. Всё это понадобилось только для того, чтобы искусственно увеличить число абхазов и среди профессорско-преподавательского состава.

Однако вернёмся к событиям 1989 г. и приступим к освещению бурных дней многодневной акции протеста грузинской части студентов и преподавателей АГУ. Неофициально оформилось руководящее ядро акции протеста грузинских студентов и преподавателей, куда вошли тогдашние студенты: Лия Ахаладзе, Роин Берия, Нодар Гогелия, Бадри Гогия, Манана Дзидзигури, Гоча Двалишвили, Марина Джгамадзе, Каха Кварацхелия, Хатуна Кварацхелия, Мери Кирия, Гоча Лордкипанидзе, Абесалом Микеладзе, Лела Поцхверашвили, Русудан Пипия, Паата Чачибая, Бежан Хорава, Мурман Ткебучава Русудан Эзугбая, и др. Студенческое движение фактически направляли молодые сотрудники кафедры истории Грузии-Абхазии Абхазского государственного университета: Иосиф (Сосо) Адамия, Давид Читаиа, Вахтанг Чания и Бесик Одишария. Постепенно, всё большую активность стали проявлять и преподаватели старшего поколения: профессора Гульджавар Пирцхалава, Владимир Карчава, Реваз Харебава; доценты Мурман Берия, Давид Долбадзе, Евстафий (Тенгиз) Антелава, Этери Каджая, Джумбер Хубутия, Юрии Гулуа, я и др.; преподаватели Тенгиз Цулая, Рамин Анджапаридзе, Мурман Квеквескири и др.

Сначала студенты и преподаватели всего лишь требовали от руководителей (абхазов) университета, в первую очередь, от ректора А. Гварамия, дезавуировать свои подписи под Лыхненским Обращением. Однако руководство университета, под давлением Народного форума Абхазии, принципиально отказывалось от такого шага. Местом проведения акции стала кафедральная церковь, куда {69} не раз приходила делегация абхазских преподавателей университета, которые призывали участников акции вернуться в университет, при этом они категорически отказывались выполнить какое-либо их требование. Не дал результата и приезд в Сухуми министра просвещения Грузии Гурама Енукидзе. Встреча с ним, которая состоялась в актовом зале АГУ, фактически была сорвана, так как грузинской стороне (в том числе и мне) не дали возможность отстоять свои позиции, и в знак протеста малочисленная делегация участников акции демонстративно покинула зал заседания.

Тем временем ситуация всё больше накалялась. К акции протеста грузинских студентов начали присоединяться национально-патриотические силы, а также широкие слои грузинского населения автономной республики. В этой ситуации, новое руководство Грузии во главе с первым секретарём ЦК КП Грузии Гиви Гумбаридзе явно выглядело растерянным. В критический момент инициативу попытался взять в свои руки председатель совета министров Нодар Читанава. Предпринимая этот шаг, новый премьер-министр советской Грузии надеялся на свой личный авторитет среди грузинской интеллигенции Абхазии, в том числе, и среди грузинской части профессорско-преподавательского состава Абхазского государственного университета. Определённую надежду на приезд Н. А. Читанава возлагало и партийное руководство автономной республики.

Однако первая же встреча с представителями грузинской профессуры и студенчества, которая состоялась в зале заседания бюро обкома партии, в присутствии первого секретаря Сухумского ГК КП Грузии Зураба Эрквания, однозначно показала, что ситуация непростая и что «мятежные» студенты и преподаватели АГУ отнюдь не намерены отступать. Следует отметить, что эта встреча длилась примерно 8 часов и завершилась где-то к 2 часам ночи. «Главную речь» пришлось «держать» мне. Выступавшие на нём также преподаватели (Н. Лемонджава, А. Гадилия) и студенты (Р. Берия, Р. Езугбая, М. Кирия и др.) дали понять главе правительства Грузии, что если руководство университета и, в первую очередь, ректор А. Гварамия не признают свою ошибку и не откажутся от своих подписей под предательским по отношению грузин и грузинского государства документом, т.е. под Лыхненским «Обращением», то ни о каком прекращении акции речь не может идти.

Переговоры, уже в более узком кругу, были продолжены на следующий день. В результате, вроде бы удалось достичь компромисса: протестующие согласились на оставление в должности ректора А. Гварамия, но потребовали обновления парткома универси{70}тета и включения туда тех представителей грузинской профессуры, которые, по их мнению, могли реально осуществить контроль над администрацией и не допустить дальнейшее превращение университета в идеологический штаб абхазского сепаратизма (это было моё предложение, озвученное мною во время второй встречи с премьер министром). Однако власти не пошли даже на это, после чего акция протеста обрела более широкие масштабы.

Участники акции реально заговорили о выходе из структуры Абхазского государственного университета и создании на базе его грузинской части отдельного грузинского высшего учебного заведения. Следует особо отметить, что создание нового университета отнюдь не было самоцелью. Как уже отмечалось, участники акции даже представить не могли, что власти не сумеют «обуздать» сепаратистов и не предпримут каких-либо усилий для удовлетворения требований акции протеста. Они категорически отказывались не то чтобы сменить руководство университета, но даже не захотели освободить редактора университетской газеты, которая к этому времени, как уже отмечалось, стала чуть ли не главным рупором антигрузинской националистической пропаганды.

В этой ситуации идея создания нового университетского центра в Сухуми в виде филиала Тбилисского государственного университета становилась всё более популярной. Однако у этой идеи были противники, и не только во властных структурах, как Абхазии, так и Грузии, но, как ни странно это может показаться сегодня, и в национально-патриотических кругах Грузии. Это наглядно показали встречи (они проходили в разное время в течение апреля и начале мая 1989 г.) представителей акции протеста в Сухуми: С. Адамия, Д. Хубутия, Ю. Гулуа, М. Берия, Р. Харебава, Р. Абсава, Н. Кереселидзе, З. Заркуа (среди них был и я) – со многими видными деятелями грузинской научной и творческой интеллигенции. Особенно активно возражал против выхода грузинской части из АГУ и создания отдельного вуза один из признанных лидеров грузинского национально-освободительного движения, президент Всегрузинского Общества Руставели Акакий Бакрадзе. Он призывал участников акции не покидать АГУ и вести борьбу внутри университета. В начале мая он даже специально приехал в Сухуми (получилось так, что «принимал» его я – заместитель председателя Абхазской региональной организации Всегрузинского общества Руставели) и встречался с участниками акции, которая к этому времени из кафедральной церкви переместилась в здание грузинского государственного драматического театра им. К. Гамсахурдиа и переросла в массовую си{71}дячую забастовку-голодовку.

Следует отметить, что эскалация акции произошла несколько неожиданно даже для самих её руководителей и исключительно по инициативе студентов. Дело в том, что 5 мая 1989 г. делегацию участников акции, в состав которой наряду С. Адамия, Ю. Гулуа, М. Берия, Р. Харебава, входил и я, принял первый секретарь ЦК КП Грузии Г. Гумбаридзе. Новый лидер Грузии согласился – на время, пока не будет найден взаимовыгодный компромисс, грузинская часть университета начала функционировать отдельно. Более того, он предложил выбрать одного человека, который временно стал бы куратором и возглавил бы коллектив. Там же была предложена кандидатура одного из участников встречи – проф. Р. Харебава, и делегация возвратилась в Сухуми в надежде на то, что на следующий же день начнётся работа по возобновлению учебного процесса.

С перемещением протестовавших студентов из кафедральной церкви в здание драмтеатра акция вступила в качественно новый этап. С этого времени она приобрела всеобщий характер, ей выразили солидарность студенты Грузинского Института Субтропического Хозяйства, учащаяся молодёжь г. Сухуми, представители научной и творческой интеллигенции; всё большую активность начали проявлять лидеры неформальных организаций, в первую очередь, общества Ильи Чавчавадзе. Забастовали отдельные предприятия и организации г. Сухуми.

Был создан своеобразный стачечный комитет – руководящий штаб, который возглавил известный деятель театра и кино, народный артист Грузии, художественный руководитель и главный режиссёр Сухумского государственного драматического театра им. К. Гамсахурдиа Гоги Кавтарадзе, его заместителем был избран доцент Мурман Берия. В штаб по руководству акции протеста также вошли: Н. Каркашадзе – ректор Грузинского института субтропического хозяйства, председатель Абхазской региональной организации Всегрузинского общества Руставели; Г. Каландия, секретарь Абхазской организации союза писателей Грузии; Д. Джаиани – актёр, член общества Ильи Чавчавадзе; В. Векуа, член общества Ильи Чавчавадзе; Н. Мгалоблишвили, художник, член общества Ильи Чавчавадзе; представители университета – профессора В. Карчава, и Р. Харебава, доценты: Д. Хубутия, В. Чания; преподаватели С. Адамия, Д. Читаиа, Б. Одишария, Т. Цулая и др., студенты: Р. Берия, А. Микеладзе и т.д. В работе штаба активное участие принимали представители педагогической, медицинской и
технической интеллигенции: Тамар Одишария, Манана Дзодзуашвили, Джумбер Джод{72}жуа, Темур Шургая, Александр Микадзе и др. Конечно же, я был одним из самих активных членов штаба.

Ситуация становилась всё более неуправляемой. На фоне нарастания акции протеста студентов, по решению штаба, в Тбилиси отправилась представительная делегация (около 40 человек), куда вошли как бастующие студенты и преподаватели, так представители грузинской интеллигенции г. Сухуми. Делегацию принял первый секретарь ЦК КП Грузии Г. Г. Гумбаридзе. На встрече ещё раз было заявлено, что терпение грузинской стороны иссякает, и если не будут приняты соответствующие меры по удовлетворению требований бастующих студентов и преподавателей, то ситуация вообще может выйти из-под контроля. Высшее партийное руководство Грузии вновь проявило своё бессилие и не сумело заставить абхазскую сторону пойти хоть на какую-нибудь уступку. Получалось, что руководству Грузии ничего не оставалось, кроме как действительно удовлетворить требование об открытии в Сухуми Филиала ТГУ.

Вместе с тем, следует особо отметить, что наше стремление создать грузинский университет никак не могло негативно отразиться на функционировании собственно АГУ, так как всё имущество университета оставалось в распоряжении абхазской части, и главное, прежним оставался контингент приёма, т.е. абхазы абсолютно ничего не теряли. Они просто не могли допустить, чтобы в Сухуми начал функционировать новый вуз, не только с обучением на грузинском языке (это и так было в АГУ – на грузинском секторе), но и с делопроизводством на родном, а не на русском языке. Известно, что в самом АГУ всё делопроизводство велось исключительно на русском языке и в этом плане он фактически ничем не отличался от вузов автономных республик, входивших в состав РСФСР. Наши оппоненты совершенно чётко осознавали, что в условиях, когда вся Грузия была охвачена освободительным движением и бесповоротно шла к достижению государственного суверенитета, открытие нового грузинского вуза в Сухуми, который, безусловно, стал бы носителем общегрузинской национальной идеи, могло придать дополнительные импульсы вовлечению Абхазии в общегрузинские процессы. Вот против чего ополчились наши абхазские оппоненты. Вот почему они грозили кровопролитием и на самом деле исполнили своё обещание, учинив кровавую расправу над грузинами 15-16 июля 1989 г.

Однако это было потом, а до этого, в критической ситуации, 13 мая 1989 года, в Совет Министров Абхазии были вызваны представители штаба: Г. Кавтарадзе, Н. Каркашадзе, М. Берия, Р. Харебава, {73} и я. Там нам было сообщено, что в Тбилиси принято принципиальное решение об открытии Сухумского филиала ТГУ и нужно всего лишь подготовить проект соответствующего правительственного распоряжения. В присутствии членов штаба, председатель совета министров Абхазии О. Г. Зухбая по прямому проводу связался с первым заместителем министра Народного Образования Грузии Рамазом Хуродзе. Стороны стали обговаривать формулировку правительственного распоряжения. Следует отметить, что фактически текст распоряжения был продиктован из Сухуми. В составлении текста данного документа непосредственно принимали участие сам О. Г. Зухбая, который и передавал его содержание по телефону в Тбилиси, а также Н. И. Каркашадзе и я.

Уже 14 мая 1989 года, на основе подготовленного в Сухуми (и записанного от моей руки) проекта (он подвергся лишь небольшой доработке), было издано Распоряжение Совета Министров Грузинской ССР следующего содержания:

  1. «В связи с      создавшимся чрезвычайным положением в Абхазском государственном      университете, удовлетворить поставленный грузинскими профессорами,      преподавателями и студентами вопрос о создании в г. Сухуми Филиала      Тбилисского государственного университета.
  2. Поручить      Совету министров Абхазской АССР выделить соответствующее помещение для      филиала.
  3. Поручить      Ректору Тбилисского государственного университета тов. Н. С. Амаглобели с      15 мая с. г. приступить к организации филиала и восстановить учебный      процесс на всех факультетах.
  4. Поручить      Министерству Народного Образования Грузинской ССР осуществить контроль за      оперативным решением всех поставленных вопросов».

Распоряжение было подписано первым заместителем председателя Совета Министров Грузии Отаром Квилитаия. То, что под распоряжением подписался именно О. Квилитаия, было неслучайным. Накануне он как бы «инкогнито» прибыл в Сухуми, где встречался с участниками акции, а также с членами штаба. Эти встречи лишний раз убедили О. Квилитаия и, в его лице, правительство Грузии, что иного решения, бастующие просто не примут.

Весть о принятии правительственного решения об открытии Сухумского филиала ТГУ бастующими студентами и преподавателями была воспринята с восторгом, хотя были и те, которые несколько скептически отнеслись к этому, и выступили против пре{74}кращения акции протеста. Однако они оказались в меньшинстве и акция, совершенно обоснованно посчитав свою миссию выполненной, немедленно была прекращена.

15 мая 1989 г. в Сухуми прибыл назначенный по приказу ректора ТГУ акад. Н. Амаглобели директором Сухумского филиала ТГУ проф. Феликс Ткебучава, известный учёный-физик, занимавший в то время пост заместителя директора научно-исследовательского института высоких энергий ТГУ. При назначении проф. Ф. Ткебучава на пост руководителя вновь созданного филиала, в первую очередь, учитывалось то, что он был уроженцем Гагры. Следует отметить, что назначение Ф. Ткебучава, как говорится, человека со стороны, и фактически никому не известного в коллективе, сначала вызвало некоторое замешательство, однако после того, как он в средней школе №1 г. Сухуми, где разместили филиал, произнёс пламенную патриотическую речь, студенты и профессорско-преподавательский состав единодушно поддержали директора филиала.

Как видим, грузинское руководство не пошло на поводу сепаратистов и удовлетворило требование грузинских студентов и преподавателей АГУ об открытии Сухумского филиала ТГУ. Такая позиция Тбилиси была обусловлена тем, что власти в этот период больше опасались протеста грузинского населения Абхазии, нежели самих абхазов. И это было совершенно обосновано, так как «революционные события» весны 1989 г. чётко показали, что грузинское население автономной республики больше не было намерено выступать в роли пассивного наблюдателя – «статиста» и готово активно включиться в борьбу за свои права. Кстати, это выявилось уже в предвыборной кампании в Союзный парламент, когда в одном избирательном округе г. Сухуми в борьбе за депутатский мандат столкнулись сразу три кандидата в народные депутаты: ректор Абхазского государственного университета, абхаз Алеко Гварамия, директор научно-исследовательского института экспериментальной патологии, русский Борис Лапин и директор Сухумского физико-технического института, грузин Реваз Салуквадзе. В начале всё шло к тому, что на выборах мог победить А. Гварамия, которого всё ещё активно поддерживали даже некоторые грузинские преподаватели АГУ (чего стоит, что на предвыборном собрании в его поддержку выступил доц. Т. Мибчуани). Однако после Лыхненского схода и начала т.н. «грузинской революции» шансы А. Гварамия начали падать. В итоге, на выборах с большим отрывом победил грузинский кандидат Р. Салуквадзе.

Этот факт лишний раз показал, что всё более разворачивавши{75}еся по всей стране демократические процессы ничего хорошего не сулили абхазским сепаратистам стремившимся установить диктатуру этнического меньшинства в автономной республике. Это побудило их однозначно встать на сторону реакционно-консервативных сил, всемерно пытавшихся удержать тоталитарно-коммунистическую систему и спасти от развала советскую империю. И это в то время, когда вся Грузия, благодаря активной антикоммунистической и антиимперской пропаганде национально-патриотических сил, бесповоротно стояла на другой стороне баррикад. В борьбу за демонтаж коммунистическо-тоталитарной системы и обретение национально-государственной независимости активно включилась грузинская интеллигенция и молодёжь Абхазии. 1 мая 1989 года, на фоне проходившей забастовки грузинских студентов и преподавателей АГУ, по инициативе одного из лидеров Абхазской региональной организации Всегрузинского общества Ильи Чавчавадзе, преподавателя кафедры истории Грузии-Абхазии АГУ Сосо Адамия, была проведена беспрецедентная для советской действительности акция. Вместо всенародного праздника, торжественно отмечавшегося в честь международного дня солидарности трудящихся, молодёжь г. Сухуми демонстративно вышла на работу и вместе с рабочими Сухумской железной дороги осуществила ремонтные работы по восстановлению железнодорожной линии. Но это было лишь прелюдией тех бурных событии, которые имели место позже.

26 мая 1989 года в Сухуми, впервые за годы советской власти, всенародно отметили 71-ю годовщину восстановления государственной независимости Грузии. Тон этой акции задавали студенты и преподаватели только что приступившего к функционированию Сухумского филиала ТГУ. Тысячи студентов и сотрудников вуза с трёхцветными знамёнами Грузинской Демократической Республики начали движение от средней школы №1, где как уже отмечалось, размещался Сухумский филиал ТГУ, демонстративно прошли по улице Энгельса мимо зданий Абхазского обкома КП Грузии и Абхазского научно-исследовательского института языка, литературы и истории им. Д. И. Гулиа АН Грузии и вышли к Площади Конституции, где состоялся многотысячный митинг. Абхазская сторона заранее знала о готовившейся акции. Более того, сепаратистов возмутило то, что ЦК КП Грузии принял специальное решение о праздновании 26 мая как дня восстановления грузинской национальной государственности.

В ответ, 23 мая 1989 года, по инициативе руководящего штаба сепаратистов в Сухуми, в доме творческих союзов состоялось собрание представителей городов и районов Абхазской АССР, на кото{76}ром было принято очередное «Обращение» в ЦК КПСС. В этом «Обращении» особо подчёркивалось, что «Решение ЦК КП Грузии о праздновании 26 мая принято без учёта волеизъявления широких слоёв многонационального населения Абхазской АССР и является актом оскорбления национальных чувств абхазского народа, глумлением над памятью жертв меньшевизма. И это, – говорилось далее в «Обращении», – не может не обострить до крайности и без того напряжённую политическую обстановку в республике, что повлечет за собой самые непредсказуемые последствия». Исходя из вышеизложенного, авторы нового доноса на Грузию и грузинское руководство предлагали центру «принятие решительных, безотлагательных мер для того, чтобы предотвратить празднование 26 мая на территории Абхазской Автономной Советской Социалистической Республики».

Но до этого, сепаратистски настроенные круги абхазского населения, как и следовало ожидать, с возмущением встретили открытие филиала ТГУ в г. Сухуми. Уже на следующий день – 15 мая, вечером, в г. Сухуми, на площади Ленина состоялся стихийный митинг, в котором приняло участие около 10 тысяч человек. Митинговавшие категорически требовали от властей отмену распоряжения правительства Грузии и упразднения Сухумского филиала ТГУ. В противном случае, они грозились кровопролитием. На митинге пришлось выступить новому первому секретарю Абхазского обкома КП Грузии В. Ф. Хишба, который пообещал митинговавшим не допустить функционирования в Сухуми филиала ТГУ. Успокоившись этим заявлением первого лица автономной республики, митинговавшие мирно разошлись. Однако, как показали последующие события, напряженность не стихла и впереди были новые потрясения.

Возмущённые подобной реакцией нового политического руководителя Абхазии, сотрудники и студенты филиала в ультимативной форме потребовали разъяснения от В. Ф. Хишба. Тот, в сопровождении председателя Совета Министров О. Г. Зухбая, незамедлительно явился в школу, где встретился с представителями сотрудников и студентов. Встреча, которую вёл директор филиала Ф. Ткебучава, проходила в весьма нервозной обстановке. Выступавшие преподаватели (в том числе и я) и студенты резко критиковали партийного руководителя Абхазии за его выступление на митинге 15 мая.

Помню, в разгар полемики, когда я особенно резко «обрушился» на первого секретаря обкома, Отар Гиоргиевич /Зухбая/ почти насильно вывел меня из аудитории и «призвал к порядку». В. Ф. Хишба не смог предложить что-либо для урегулирования кризиса, и данная встреча, как и ожидалось, завершилась ничем. Не дала ника{77}ких результатов аналогичная встреча уже с председателем Президиума Верховного Совета Абхазской АССР В. О. Кобахия, которого сопровождали высокопоставленные чины абхазской национальности (я и на этой встрече выступил весьма критически). Абхазская сторона настаивала на том, чтобы грузинские студенты и преподаватели безоговорочно вернулись в АГУ, при этом отказывалась пойти на какие-либо компромиссы. Эти встречи убедили сепаратистски настроенную часть абхазского населения и их лидеров, что своими силами они не смогли бы переубедить «мятежных» грузин. Поэтому они начали действовать через Москву.

В Сухуми был командирован первый заместитель министра высшего и среднего специального образования СССР Ф. И. Перегудов, однако его миссия не увенчалась успехом. Затем, по просьбе народных депутатов СССР абхазской национальности, Верховный Совет СССР направил в Абхазию специальную комиссию, куда вошли 4 народных депутата. В их числе был известный русский учёный-лингвист Вячеслав Всеволодович Иванов. Депутатская группа в Сухуми встретилась и с абхазской и с грузинской стороной. Последняя встреча состоялась в Грузинском Институте субтропического хозяйства. Выступившие на этой встрече: Ректор ГИСХ-а проф. Н. И. Каркашадзе, директор Сухумского филиала ТГУ проф. Ф. Г. Ткебучава, проф. Л. Г. Джахая, я и др. – однозначно дали понять представителям высшего законодательного органа страны, что грузинская сторона больше не была намерена терпеть капризы абхазских сепаратистов.

Следует особо отметить, что на этой встрече В. В. Иванов попытался «блеснуть» своими знаниями в области языкознания и серьёзно заговорил о мегрельском языке как о самостоятельном языке. Свои умозаключения в этой области он использовал в политических целях и стал «авторитетно» утверждать, что мегрелы не являются грузинами. Исходя из этого он обратился к аудитории и фактически запретил присутствующим грузинам выступать от имени мегрельского населения Абхазии. В ответ на эту провокационную выходку В. Иванова, председательствующий на встрече проф. Ф. Г. Ткебучава попросил всех присутствующих мегрелов-грузин демонстративно подняться с мест. Оказалось, что кроме 3-х или 4-х человек (а в аудитории всего находилось около 40 человек) все остальные были именно мегрелы-грузины. Этого явно не ожидал эмиссар Москвы, и он был вынужден прекратить всякие научно-политические инсинуации по мегрельской тематике. Кстати, позже, когда об этой наглой выходке московского учёного-депутата стало известно в Тбилиси, {78}он подвергся резкой критике и со стороны руководства ЦК КП Грузии. В итоге, проф. В. В. Иванову пришлось отказаться от своей посреднической миссии и досрочно покинуть Грузию. Этот пример я привожу для того, чтобы наглядно показать полную некомпетентность и тенденциозность т.н. «доброжелателей» из Москвы.

Тем временем лидеры абхазского сепаратизма начали всё больше нагнетать обстановку в Сухуми. Ещё 22 июня 1989 г. по инициативе Народного форума Абхазии «Аидгылара», в Сухуми состоялось собрание представителей абхазского народа. В нём приняло участие около 1000 человек, в том числе и почти вся абхазская номенклатура. На собрании было принято обращение в ЦК КПСС. 25 июня 1989 г. «Аидгылара» огласила уже обращение «К населению Абхазии», а 27 июня было принято очередное обращение в ЦК КПСС и Верховный Совет СССР, в котором фактически призывали власти создать законодательную основу для выхода Абхазской АССР из состава Грузинской ССР.

Сепаратистов всё более выводило из равновесия налаживание учебного процесса в Сухумском филиале ТГУ и, особенно, то, что во вновь созданном вузе готовились к приёмным экзаменам. В начале июля 1989 г. народные депутаты, члены ВС СССР Б. В. Шинкуба и А. Н. Гогуа послали телеграмму А. И. Лукьянову и В. В. Бакатину, в которой создание Сухумского филиала Тбилисского государственного университета объявили незаконным и потребовали незамедлительное выделение войсковых сил МВД СССР. Одновременно, 8 июля 1989 г. Народный форум Абхазии «Аидгылара» обратился к председателю Верховного Совета СССР М. С. Горбачёву, в котором потребовал от него введение «в Абхазии особой формы управления с прямым подчинением центру». Все эти телеграммы-обращения фактически были информационно-пропагандистским прикрытием готовившейся в Сухуми кровавой расправы. Со всей ответственностью можно утверждать, что грузинская сторона абсолютно не проявляла никакую агрессивность. Наоборот, она была больше всех заинтересована в сохранении стабильной обстановки и максимально старалась не давать лишнего повода для нагнетания обстановки в автономной республике. На встречах с представителями сепаратистски настроенных кругов руководство филиала призывало их не поддаваться эмоциям и, в конце концов, примириться с открытием нового университетского центра в Сухуми.

Критическая ситуация сложилась с 13 июля, когда в Сухуми начали собираться толпы приезжих из разных абхазских сёл людей. В тот же день представительная делегация абхазов, в том числе и {79} старейшины, явились в среднюю школу №1 г. Сухуми, где, как уже отмечалось, был размещён Филиал ТГУ, и в ультимативной форме потребовали от руководства вуза отмену приёмных экзаменов, иначе они открыто грозились кровопролитием. Руководство Сухумского филиала ТГУ и лично его директор проф. Ф. Г. Ткебучава в очередной раз призвали сепаратистов проявить благоразумие и отказаться от незаконных действий. Вместе с тем, они дали знать, что угрозами грузинскую сторону не напугать.

14 июля, в течение всего дня напряжённость в Сухуми сохранялась, а к полуночи абхазы уже окружили здание 1-ой средней школы. В то же время на ул. Маркса осквернили временный стенд, поставленный в честь памяти жертв трагедии 9 апреля в Тбилиси. Об окружении 1-ой средней школы я узнал около 12-часов ночи – мне из осаждённой школы позвонил мой студент Каха Кварацхелия, который вместе с другими членами приёмной комиссии находился там. Я сразу же позвонил моему другу – Зурабу Дзадзамия и попросил отвезти меня на своей машине в школу. Однако он несколько задержался, а за это время у меня уже поднялось (на нервной почве) давление. Не помогли уколы моей супруги. Лишь после активного вмешательства врачей скорой помощи меня с трудом вывели из гипертонического криза.

Тут я должен пояснить. Ещё начиная с марта 1987 года, когда я в прединфарктном состоянии попал в кардиологическое отделение второй горбольницы и провёл в интенсивной терапии 3 недели под непосредственным присмотром прекрасных докторов, настоящих профессионалов своего дела – Давида Какиашвили, Людмилы Отырба (дочь известных в Абхазии людей – Аслана Отырба и Татьяны Конджария – моей коллеги по кафедре), Альберта Тополяна (будущего заместителя председателя Верховного Совета Абхазии), Азы Ардия, Ноны Думбадзе, Наны Маисурадзе, Додо Шервашидзе – давление иногда (особенно после нервной «перегрузки») всё же напоминало о себе и порой доводило до гипертонического криза и приступа стенокардии, из-за чего я был вынужден постоянно «сидеть» на лекарствах.

Так я, 15 июля всю первую половину пролежал в постели. Немного прийдя в себя (хотя весьма ослабленный), всё же решил направиться в город – в здание грузинского театра, но там никого не нашёл. К тому времени 1-ая средняя школа оставалась в осаде. Органы внутренних дел так и не смогли очистить прилегающую к ней территорию. Возникла реальная угроза погрома школы, где находились члены приёмной комиссии – около 10 человек, среди них были {80} и студенты. К середине дня, недалеко от школы, в парке им. Руставели начали собираться представители грузинской общественности, которые максимально пытались не вступать в контакт с абхазами. Около 17 часов к парку подъехала автомашина «Волга» (это происходило на моих глазах), из которой абхазский оператор вызывающе стал снимать собравшихся там людей. К машине подошли молодые люди. Они попросили оператора прекратить съёмку и удалиться. Однако тот не подчинился их требованию и демонстративно продолжал снимать присутствовавших. Началась перебранка, и машина срочно покинула территорию. А уже буквально через несколько минут с улицы Энгельса хлынули толпы людей вооружённых металлическими прутьями, камнями, дубинками.

Началась настоящая «рукопашная», в которой смертельно был ранен один из лидеров Абхазской региональной организации Всегрузинского общества Ильи Чавчавадзе, Владимир (Вова) Векуа (как оказалось, эти увечья ему нанёс мой бывший студент Юрий Палба), тяжёло был ранен и другой лидер этой же организации, старший преподаватель Сухумского филиала ТГУ Сосо Адамия (до начала этой «рукопашной», меня – еле стоявшего на ногах – срочно вывел из парка сопровождавший друг Эдеми Гагуа (ему была «поручена» моя «опека»), который насильно усадив меня в свою машину отвёз домой – в «Новый район»). Одновременно толпа ворвалась в здание 1-ой средней школы, устроила там настоящий погром, жестоко избив членов приёмной комиссии: Маизера Баблуани, Роина Берия, Кахабера Кварацхелия, Абесалома Микеладзе (студенты); Мераба Джикия, Мераба Ломадзе, Карло Шаматава, Мамуку Чедия, Джемала Харебава. В городе началась стрельба. Противостояние продолжалось всю ночь. 16 июля грузинской стороне удалось прийти в себя и постепенно взять контроль над ситуацией в городе. Был даже создан своеобразный штаб, который разместился в здании кинотеатра «Апсны».

Узнав о состоявшейся в Сухуми резне, тысячи жителей Гальского р-на, а также прилегающих р-нов Мегрелии хлынули к р. Галидзга. Почувствовав опасность, абхазы также предприняли меры для «обороны», как они выражались, своего «Отечества». Документально подтверждено, что в течение дня 16 июля и ночи 17 июля в г. Гудаута была организована беспрепятственная загрузка на прогулочные катера лиц, вооруженных холодным и огнестрельным оружием, в том числе боевым автоматическим оружием, а также бутылками с зажигательной смесью и т.д. Всего на шести прогулочных катерах из города Гудаута были переправлены около 1000 бое{81}виков. Тем временем в Очамчирском райотделе милиции произошёл захват боевого оружия, которое попало в руки сепаратистски настроенных молодчиков.

На мосту реки Галидзга 16 июля с абхазской стороны была обстреляна двигавшаяся в направлении Очамчире автомашина, в результате чего погибли жители Гальского р-на Нури Шаматава, Реваз Эхвая и Омар Шенгелия. Однако дальнейшую эскалацию конфронтации всё же удалось остановить. В этом была заслуга, в первую очередь, лидеров грузинского национально-освободительного движения, особенно, Мераба Костава, а также политического руководства Грузии. Положительную роль сыграло и своевременное вмешательство внутренних войск СССР под командованием генерал-полковника Ю. В. Шаталина. Так закончились трагические дни июля 1989 г. В результате столкновений погибло 14 человек – 9 грузин и 5 абхазов.

Было совершенно очевидно, что главными виновниками трагедии 15-16 июля были экстремистски настроенные слои абхазского населения. Утверждать противоположное и сваливать вину на грузинскую сторону, как это пытались в то время, да и сейчас не перестают разглагольствовать наши оппоненты, просто напросто бессмысленно, да и бессовестно. Можно подумать, что грузины выступили с требованием закрытия Абхазского университета, они окружили и учинили погром здания, где находились абхазские преподаватели и студенты, а затем на автобусах отправились в Гудауту и напали на собравшихся там мирных жителей-абхазов. Однако, как известно, всё было как раз наоборот. Это абхазы, посчитав себя единственными хозяевами «своей Отчизны», категорически запретили грузинам в собственном государстве – в пределах Грузинской ССР, частью которой и была Абхазия, учиться и работать в грузинском вузе.

Конечно же, всё это прекрасно понимали тогда и лидеры абхазского сепаратизма, поэтому они, следуя принципу: «наступление лучший способ обороны», – начали направлять в разные всесоюзные инстанции жалобы-обращения с требованием немедленного введения военного положения на всей территории Абхазии. Необходимость такого решения мотивировалась тем, что якобы «при попустительстве и содействии руководства и правоохранительных органов Грузии» осуществлялось вооружение грузинских национал-экстремистов для проведения массового уничтожения абхазов». Однако сепаратисты на этом не остановились.

В обращении Народного форума Абхазии – «Аидгылары» с {82} громким названием: «Всем! Всем! Всем!» – они, ни больше, ни меньше, сообщали о том, что в западной Грузии якобы происходит свержение советской власти и что в Абхазию начали просачиваться «тысячи боевиков грузинской национальности». В результате, по утверждению сепаратистов, возникла реальная угроза жизни абхазов, русских, армян» и т.д. В этой ситуации, – отмечалось в обращении, – «Правительство Грузии дезинформирует Правительство СССР о положении дел в Грузии и Абхазии, препятствует введению комендантского часа, ибо его введение выявит наличие в Абхазии грузинских боевиков, приехавших извне, и лишит правительство Грузии возможности влиять на развитие событий в антиабхазском направлении».

Не менее категоричным и конфронтационным было содержание «Обращения» народного форума Абхазии – «Аидгылары» от 20 июля 1989 года, адресованное командующему ВВ МВД СССР Ю. В. Шаталину. В нем отмечалось, что «идет чёткая запланированная акция по уничтожению абхазского народа. Как этнос он поставлен на грань катастрофы». Далее авторы обращения, лидеры «Аидгылары»: Алексей Гогуа, Роман Чанба, Сергей Шамба, Николай Джонуа, Игорь Мархолия и др., предлагали командующему принять их «предложение о временной мобилизации лиц абхазской национальности на добровольных началах».

На самом же деле, никто никогда не угрожал жизни абхазов, а проведение мероприятий по изъятию огнестрельного оружия, организованных силами войск МВД СССР, наоборот, стало проблематичным как раз по вине абхазской стороны. Именно в одном из абхазских сёл Очамчирского р-на, при проведении операции по разоружению местного населения, от рук абхазских боевиков погибли русские солдаты – военнослужащие ВВ СССР. Этот факт воочию показал, от кого действительно исходила угроза дестабилизации в автономной республике (на этом фоне поистине кощунственным выглядит попытка современных российских держиморд – в лице Сергея Степашина, а также ныне покойного «президента» и С. Багапш увековечить память павших тогда от пуль сепаратистов «героев», как «борцов за независимость» Абхазии). Главное, это поняли в Москве, где, несмотря на настойчивые требования сепаратистов, приняли решение поручить расследование событий 15-16 июля прокуратуре Грузинской ССР.

Однако, расследование, к сожалению, выявило лишь «стрелочников». Так, за незаконную раздачу оружия населению и разжигание межнациональной розни, к двум годам лишения свободы {83}был приговорён прокурор Очамчирского р-на В. Гурджуа, за этот же проступок чуть меньший срок получил начальник вневедомственной охраны Очамчирского райотдела милиции Н. Шларба. К 13 годам лишения свободы был осуждён Юрий Палба, смертельно ранивший Вову Векуа. Главные же виновники – «духовные отцы» и непосредственные организаторы кровопролития 15-16 июля – руководители «Аидгылары», естественно, остались ненаказанными.

В кризисные дни лета 1989 г. в абхазские события Кремль активно подключил «братские народы» Северного Кавказа. 25-26 августа в Сухуми состоялся т.н. I съезд представителей горских народов Кавказа: абхазов, абазин, адыгов, кабардинцев, черкесов, чеченцев и ингушей. Т.е. в основном собрались представители лишь двух кавказских этнических групп – адыгейской и вайнахской; ни осетины, ни тюркские народы кавказского региона участия в нём не принимали. Несмотря на это, данное мероприятие официально было названо: «Собранием партий и национально-демократического движения народов Северного Кавказа, Абхазии и Дагестана». На нём приняли постановление о создании т.н. «Ассамблеи горских народов Кавказа» (АГНК) и был избран «Координационный Совет» председателем которого стал Муса (Юрий) Шанибов, доцент Кабардино-Балкарского университета, кандидат философских наук.

На данном съезде была провозглашена главная цель нового движения, а именно – создание единой кавказской республики горских народов со столицей в г. Сухуми. Создание единой горской республики мотивировалось необходимостью восстановления и развития некоего единого кавказского этноса. «Горские народы, вышедшие из одной колыбели Протокавказа, – писал лидер вновь созданной «Ассамблеи» Муса Шанибов в первом же номере газеты «Кавказ» (органа АГНК), – должны, прежде всего, возродить свое духовное, культурное единство…» При этом он особое значение придавал мусульманской религии, считая её чуть ли не главной «объединяющей силой».

Ещё более категоричным было выступление другого лидера АГНК, чеченца Юсуфа Сосламбекова. Он открыто заявил о «полной решимости» АГНК «восстановить новую Горскую федерацию, которая была объявлена и получила международное признание раньше Грузинской республики», и которая, по утверждению Сосламбекова, якобы «была аннексирована в результате сговора между русскими и грузинскими генералами. Следствием этого сговора, – отмечал новоиспечённый вождь горских народов Кавказа, – «наша южная область – Абхазия, с традиционной столицей Кавказа (?!), доста{84}лась Грузии, а остальные наши территории прибрала к рукам Россия. Мы восстановим наше государство, и оно больше не присоединится ни к кому» (курсив наш – З.П.).

Таким образом, как видим, против Грузии, единой грузинской государственности, фактически был открыт новый идеологический фронт. Территория современной Абхазии, издревле входившая в общегрузинское государственно-политическое и этнокультурное пространство и являвшаяся её органической частью, совершенно безапелляционно объявлялась «южной областью» некоего, не существовавшего никогда Северо-кавказского государства, а один из древнейших грузинских городов – Цхуми (Сухуми) – даже столицей этого мифического государства.

Ещё более активизировала свою подстрекательную деятельность Ассамблея Горских Народов Кавказа с ноября 1989 года, когда в г. Нальчике состоялась III сессия АГНК. В её работе приняла участие делегация Народного Фронта Грузии во главе с его председателем Нодаром Натадзе. Грузинская делегация тщетно пыталась перевести разговор по «абхазской тематике» в конструктивное русло. Лидеры АГНК откровенно призывали центральное руководство страны, навести порядок в Грузии. «На примере Абхазии видно, – отмечалось в специальном обращении АГНК в адрес Верховного Совета СССР Верховного Совета ГССР, – что эффективных мер Центр… не принимает… Центр не желает или не может выполнять взятые на себя обязательства… Если углубляющийся процесс лишения абхазов гарантированных законом прав не будет остановлен, то это может привести к новой волне кровопролития».

На этой сессии была образована «Конфедерация Горских Народов Кавказа». Её президентом стал лидер АГНК Муса Шанибов. В состав конфедерации вошли 16 народов Кавказа, каждый из которых получил свой пост вице-президента Конфедерации. От абхазов вице-президентом стал известный деятель абхазского сепаратистского движения К. Озган, долгое время работавший первым секретарём Гудаутского райкома КП Грузии.

Эти документы и решения, принятые АГНК однозначно свидетельствуют о той предательской позиции, которую заняли по отношению Грузии и грузинскому народу наши северо-кавказские брать – вместо того, чтобы встать между противоборствующими сторонами и как-то постараться примирить их, они открыто стали поддерживать сепаратистские устремления абхазов. Завершая разговор о деструктивной и провокаторской деятельности АГНК, нельзя не отметить, что лидеры «Конфедерации» откровенно врали, {85} когда поднимали оголтелую антигрузинскую истерику по поводу углубления процесса «лишения абхазов гарантированных законом прав». При этом, эти новоиспечённые «друзья» «угнетённого» абхазского народа даже не удосуживались хоть как-нибудь разъяснить, в чём всё же конкретно ограничивались права абхазов.

На самом деле, о каком углубляющемся процессе «лишения абхазов гарантированных законом прав» можно говорить тогда когда, наоборот, не абхазы, а именно 250-тысячное коренное грузинское население автономной республики, составляющее около 45 процентов всего населения Абхазии (самих абхазов было всего лишь 17%), в своём же Отечестве постепенно превращалось во второстепенную нацию, которая должна была молча следовать за предательскими, по отношению к Грузии, действиями сепаратистов.

Сегодня уже весь мир знает, да это известно было и тогда – в 1989 году, как «ущемлялись» права абхазского народа. На протяжении 3-х последних десятилетии во главе партийного и советского руководства, т.е. на посту I секретаря Абхазского обкома КП Грузии (фактического руководителя автономной республики) и председателя Президиума Верховного Совета Абхазии (официального главы автономной республики) бессменно находились только абхазы. И это в то время, когда в областной парторганизации в численном отношении грузины значительно превосходили абхазов. Абхазы имели больше депутатских мест в высшем органе власти автономной республики – в Верховном Совете. Так, в 1989 г. из 140 депутатов абхазов было – 57 (т.е. 40,7%), грузин – 53 (37,9%). Их было значительно больше и в правительстве автономной республики. Из 20 руководителей центральных (в масштабе автономной республики) ведомств – министерств, государственных комитетов – 13 были абхазами, а всего лишь 6 – грузинами. Из 15 народных депутатов СССР, избранных в 1989 г. в Абхазии, больше половины – 8 были абхазами, а грузин было всего лишь 5. Председателем Верховного суда был абхаз. Прокурором автономной республики также был абхаз. Из 8 городских и районных прокуроров абхазов было – 5.

Теперь посмотрим, каким «притеснениям» подвергались абхазы в области культуры и просвещения. Как известно, в Конституции Абхазской АССР абхазский язык, наряду с грузинским и русским, был объявлен государственным языком автономной республики. Следует особо отметить, что подобной записи не было ни в одной конституции автономных образовании СССР, в том числе конечно и тех северокавказских автономных республик, представители которых так рьяно пеклись о правах «угнетённого» абхазского народа. {86} Абхазы пользовались преимущественным правом при приёме в ряды Союза писателей СССР. Они составляли ¾ членов Союза писателей Абхазии. А в 1988 г. по наименованию книг и брошюр, издаваемых на родном языке на каждые 10000 человек абхазы заняли первое место в СССР (4,3 наименования), в то время как по этому показателю грузины попали лишь во вторую десятку (0,3 наименования). «По тиражу изданий абхазы уступали лишь эстонцам и латышам».

В Абхазии функционировал Абхазский государственный драматический театр. Всемирную известность получили абхазские государственные ансамбли песни и танца; серьёзных успехов достигли государственный симфонический оркестр и государственная хоровая капелла. На абхазском языке выходили газеты и журналы, в том числе и научные. На абхазском языке вещали радио и телевидение.

Сухуми был фактически вторым после Тбилиси научным центром Грузии. Там функционировал второй в союзной республике и четвёртый в Закавказье государственный университет, где приём студентов, как уже отмечалось, осуществлялся и на абхазский сектор, что также не имело аналога ни в одной автономной республике СССР. Более того, в автономных образованиях РСФСР, в том числе автономных республиках Северного Кавказа, ни то что не было национального сектора в университете, но не было даже национальных общеобразовательных школ и дети коренного населения учились исключительно в русских школах. И это тогда, когда в Абхазии к началу 1989-1990 учебного года функционировало 73 абхазских и смешанных (абхазский сектор в русских школах) общеобразовательных школ.

В Абхазии было около 20 научно-исследовательских учреждении, среди которых особое место занимал Абхазский Институт Языка, Литературы и Истории им. Д. И. Гулиа АН Грузинской ССР. Этот институт был ведущим центром научного абхазоведения, где шло планомерное изучение абхазского языка и литературы, истории абхазского народа.

Таким образом, самое беглое знакомство с истинной картиной общественно-политической и культурной жизни Абхазии 70-80-х годов XX в. достаточно для того, чтобы убедиться в полной несостоятельности и беспочвенности утверждений т.н. «друзей» абхазского народа об «углубляющемся процессе» «лишения абхазов гарантированных законом прав».

Однако вернёмся к событиям в Абхазии 1989 г. Трагедия 15-16 июля наглядно продемонстрировала, что абхазские сепаратисты были готовы к решительным действиям. Вместе с тем, кровавая рас{87}права, учинённая над грузинами, придала дополнительные импульсы процессу пробуждения национального самосознания грузинского населения автономной республики и его дальнейшей консолидации. Мощной демонстрацией единства грузинских национально-патриотических сил Абхазии стала учредительная конференция Абхазской Региональной Организации Народного Фронта Грузии, которая состоялась в Сухуми 23 сентября 1989 г. Её председателем стал известный врач, профессор Шота Джгамадзе, зверски расстрелянный впоследствии (в сентябре 1993 г.) абхазскими боевиками.

Вновь созданной региональной организации Народного фронта Грузии на время удалось взять на себя координацию деятельности всех грузинских национально-патриотических организаций Абхазии. Стала выходить газета «Золотое руно» (гл. редактор, известный поэт Дж. Джанелидзе) – официальный орган Абхазской Региональной Организации Народного фронта Грузии, сыгравшая значительную роль в идеологической борьбе с абхазским сепаратизмом. Наряду с материалами, освещавшими актуальные темы общественной жизни, в ней публиковались статьи и по ключевым вопросам истории Грузии-Абхазии, в которых была дана научно-обоснованная критика фальсификаторских утверждений отдельных абхазских историков.

Очередным ударом по сепаратистам стали приёмные экзамены в Сухумский филиал ТГУ, которые параллельно с АГУ были проведены в ноябре 1989 г. Это означало, что новый грузинский университетский центр в Абхазии приступил к полноценному функционированию. Так закончился 1989 г. и начался 1990-й, не менее бурный и насыщенный событиями.

В 1990-1991 гг. я лишь временами проявлял «политическую активность» и в основном был занят работой над докторской диссертацией, которую, как уже отмечалось выше, защитил в июне 1991 г. в Тбилисском государственном университете им. Иванэ Джавахишвили. Из общественно-политической активности можно выделить моё участие в работе первого этапа XXVIII съезда КП Грузии. Тут я должен внести некоторые пояснения. Я никогда не был «истинным коммунистом», наоборот, довольно активно проповедовал (даже в русскоязычной аудитории) «крамольные» идеи демократии и свободы, но мой статус зам. зав. кафедрой (да ещё и исторического профиля), как бы требовал членства партии – тогда это означало своего рода обретение «политического гражданства». Кроме того, известно, что в то время любое продвижение по карьере (даже в научно-педагогической сфере) было немыслимо без вступления в ряды КПСС. {88}

Однако мой путь к членству партии оказался довольно тернистым – слишком уж постарались мои абхазские «друзья», которые полностью контролировали деятельность парткома и лично его секретаря (грузина), который фактически был креатурой О. Дамения. Они почти 7 лет блокировали моё вступление в партию и только в 1987 г. «сложили оружие». Порой мотивация отказа доходила до курьёзов. Тогда строго был ограничен приём в КПСС представителей интеллигенции, из-за чего университету выделяли место для преподавателей в год раз или два, при этом был установлен определённый порядок – нельзя было принимать грузин, или абхазов подряд. Т. е., допустим, если, в начале года в ряды КПСС был принят преподаватель абхазской национальности, то следующим уже должен был грузин, или наоборот.

И вот, я, как то, дождавшись своей «очереди» (да на самом деле была неофициальная очередь; подумать только – для вступления в общественно-политическую организацию не было достаточно одного желания, вот наглядное подтверждение того, что партия коммунистов давно уже превратилась в привилегированную касту, куда можно было попасть только по «блату») и, полагая, что по всем параметрам именно я должен пройти, обратился в горком партии за «карточкой». Однако не тут-то было. Оказалось моё «грузинское» место уже было забронировано для одной ничем не примечательной (разве что она была дочерью одного высокопоставленного местного чиновника) молодой преподавательницы (даже не кандидата наук). На мой вопрос, по каким параметрам было отдано предпочтение молодой особе, мне председатель парткомиссии горкома «авторитетно» разъяснил, что следует принять в партию, преподавателя грузинской национальности, комсомолку. На мой вопрос, чем же я тогда не подхожу, я же вообще член комитета комсомола АГУ (это мне как председателю Совета молодых учёных по статусу было положено), он цинично ответил: «тов. Папаскири, хотя и Вы являетесь членом комитета комсомола, но никогда не были да и не могли быть комсомолкой, а мы должны принять именно комсомолку» (т.е. представителя женского пола). Вот какими уродливыми методами пытались не допустить моё «продвижение» по «карьере».

И всё таки, когда были «исчерпаны» всякие «ресурсы», мне наконец-то «удалось» вступить (в 1987 г.) в ряды КПСС. Так что, к 1990 г. я был ещё «новоиспечённым коммунистом», который не особенно рвался к «партийной карьере», тем более после трагедии 9 апреля в Тбилиси и революционного I-го съезда Народных депутатов СССР резко изменившим общественно-политическую ситуацию {89} в стране. Но как раз процесс либерализации, который постепенно охватывал широкие слои общества, не оставил в стороне и КПСС, что создало некоторую перспективу использования потенциала правящей партии для достижения сокровенной мечты грузинского народа – восстановления национальной государственности. Это особенно стало заметным после трагических событии апреля 1989 года, когда пришедшее к власти

 

новое руководство ЦК КП Грузии во главе с Г. Г. Гумбаридзе, открыто взяло курс на демократизацию. Более того, можно смело утверждать, что в это время компартия Грузии фактически превратилась в партию национально-демократического толка, которая окончательно отказалась от построения «светлого будущего человечества» – коммунизма и главной целью поставила борьбу за восстановление государственной независимости Грузии. В этой связи, представляет большой интерес проект программы партии, представленный на утверждение съезда. Так вот, в этой программе, именуемой «Программой коммунистической партии», ни разу не упоминалось имя В. И. Ленина, а слово «социализм» (и то в сочетании «демократический социализм») встречалось лишь в одном месте.

В новой ситуации была изменена система избрания делегатов съезда КПСС. Эти изменения, прежде всего, коснулись партийных организаций автономных образовании. Так, если раньше выборы делегатов были многоступенчатыми, т.е. чтобы попасть на съезд КПСС в Москву член партии должен был пройти через выборы в первичной, районной (городской), областной и республиканской парторганизации, на этот раз из схемы выпала областная парторганизация. В условиях Абхазии это означало, что Абхазский обком КП Грузии в какой-то степени оказался «не у дел» и до конца не мог контролировать процесс избрания делегатов на форумы вышестоящих партийных инстанций: т.е. на съезды КП Грузии и КПСС. Важным новшеством было также и то, что выборы делегатов съезда КП Грузии на районных и городских конференциях могли проводиться на альтернативных началах.

Учитывая эти обстоятельства, первичные партийные организации под давлением национально-патриотических сил, при избрании делегатов городских и районных конференции старались предпочтение отдавать членам партии, занимавшим ярко выраженную патриотическую позицию. Особенно наглядно это проявилось на партсобраниях первичных организаций г. Сухуми, на которых делегатами городской партконференции были избраны некоторые «инакомыслящие» члены партии. В результате конференция Сухумской городской организации КП Грузии оказалась «неуправляемой». Для {90} выявления делегатов съезда КП Грузии, выборы которых проходили на альтернативной основе, понадобились три тура. Впервые за последние десятилетия абхазской партийной номенклатуре не удалось провести данное мероприятие по своему сценарию и делегатами съезда КП Грузии были избраны некоторые неугодные абхазской стороне представители грузинской интеллигенции: зав. кафедрой философии Грузинского Института Субтропического Хозяйства, проф. Леонид Григорьевич Джахая и я – тогда уже зав. кафедрой истории Грузии Сухумского филиала ТГУ им. Иванэ Джавахишвили.

Однако отход от демократического централизма – основы организационной монолитности КПСС – позволил сепаратистским силам в Абхазской парторганизации действовать самовольно и не подчиниться партийной дисциплине. Так, по решению ЦК КПСС делегаты XXVIII съезда КПСС из Грузии должны были избираться только на съезде КП Грузии. Этот же форум имел исключительное право рекомендовать своих представителей в руководящие органы съезда КПСС. Но отдельные партийные организации в Абхазии демонстративно нарушили эту норму.

Так, например, на конференции Гудаутской районной организации КП Грузии непосредственно делегатами XXVIII съезда КПСС, минуя съезд КП Грузии, были избраны известные своими сепаратистскими взглядами партийные лидеры Константин Озган и Саид Таркил. Этим Гудаутская районная парторганизация фактически поставила себя вне Грузинской партийной организации, чем грубо нарушила партийную дисциплину. Однако руководству ЦК КП Грузии тогда удалось пресечь эти сепаратистские действия отдельных абхазских коммунистов. По требованию лидера грузинских коммунистов Г. Г. Гумбаридзе, XXVIII съезд КПСС не принял полномочия К. К. Озгана и С. Р. Таркила и выпроводил их из Москвы. В то же время в работе съезда КПСС принял участие первый секретарь Гудаутского райкома КП Грузии Игорь Лакоба, который (при полном соблюдении новых правил) был избран делегатом на XXVIII съезде КП Грузии.

Делегаты из Абхазии на XXVIII съезде КП Грузии, в целом, проявили себя вполне лояльно, хотя попытки демарша со стороны отдельных делегатов-абхазов всё же имели место. Так, например, во время приёма абхазской делегации в ЦК КП Грузии (накануне начала съезда) один из делегатов, мой давний «друг», проректор АГУ доц. О. Н. Дамения, как истинный патриот «Советского Отечества» и активный проповедник «бессмертных» идей марксизма-ленинизма и пролетарского интернационализма» (неслучайно, что позже {91} – в 90-ые годы, когда сказки о построении «светлого будущего человечества» окончательно канули в лету, он стал вождём абхазских коммунистов!) почти в ультимативной форме потребовал разъяснения от первого секретаря ЦК КП Грузии Г. Г. Гумбаридзе по поводу решений XIII сессии Верховного Совета Грузинской ССР, предпринявшей, как известно, решительные шаги на пути вывода республики из состава СССР и восстановления национально-государственной независимости.

Партийному руководителю Грузии пришлось проявить всё своё дипломатическое искусство, чтобы успокоить «возмутителя спокойствия». Но «капитулянтский» тон Г. Гумбаридзе вызвал негодование у присутствовавших на встрече некоторых грузинских делегатов, в первую очередь, у меня. Я тут же «потребовал» от партийного лидера и официального главы республики – Председателя Верховного Совета Грузинской ССР – соответствующие разъяснения и фактически «заставил» его ещё раз публично подтвердить правильность и неотвратимость решений принятых XIII сессией грузинского парламента. На этой же встрече проф. Л. Г. Джахая поставил вопрос об официальной поддержке Литовской компартии, заявившей в то время о выходе из КПСС, однако Г. Г. Гумбаридзе отказался включить данный вопрос в повестку дня съезда.

Съезд утвердил программу и устав партии, а также избрал делегатов XXVIII съезда КПСС. Что касается избрания руководящих органов партии, то это было отложено до второго этапа съезда, проведение которого планировалось по завершению XXVIII съезда КПСС. Съезд прошёл без эксцессов, хотя в речи первого секретаря Абхазского обкома КП Грузии В. Ф. Хишба от имени абхазской организации прозвучало требование не ставить вопрос о выходе КП Грузии из КПСС, как это предлагали партийные руководители отдельных регионов, например, первый секретарь Кутаисского горкома КП Грузии Теймураз Шашиашвили и др. Да и я внёс некоторый «диссонанс» в работу съезда – дважды открыто проголосовав против утверждения протоколов по выборам делегатов и представителей Грузии в руководящие органы XXVIII съезда КПСС, чем в очередной раз застал врасплох Первого секретаря ЦК КП Грузии Г. Г. Гумбаридзе.

Завершая разговор о работе первого этапа XXVIII съезда (второй этап состоялся уже после XXVIII съезда КПСС, на котором грузинская делегация проявила лояльность и не поставила вопрос о выходе из состава КПСС – как раз из-за этого, в знак протеста я покинул ряды КПСС и поэтому уже не принял участие в работе второ{92}го этапа съезда), не могу не вспомнить банкет устроенный в Тбилиси в честь делегатов из Абхазии, на котором по «настоянию» первого секретаря Абхазского обкома КП Грузии В. Ф. Хишба (он был «неофициальной» тамадой застолья) пару раз «толкнул речь». До того мне дважды приходилось столкнуться опять таки «лбами» с новым партийным руководителем Абхазской организации КП Грузии и довольно резко критиковать его за пассивность и отсутствие бойцовских качеств (кстати, в этом плане не меньше «доставалось» от меня и Председателю Совета Министров Абхазии Г. А. Анчабадзе, который в то время будучи одновременно и секретарём ЦК КП Грузии занимал более высокое – нежели сам В. Ф. Хишба – положение в партийной иерархии Грузии и потому спрос с него был более «требовательным»). Первый раз это было в мае 1989 г. – во время встречи В. Ф. Хишба с сотрудниками Сухумского филиала ТГУ в средней школе №1, о которой говорилось выше, а второй раз уже весной 1990 года, как раз накануне XXVIII съезда компартии Грузии, когда страсти вокруг Сухумского филиала ТГУ вновь накалились.

Это было вызвано тем, что власти Абхазии явно не торопились выполнить поручение Совмина Грузии о выделении соответствующего помещения для вновь созданного вуза. Ситуация особенно обострилась после того, как 26 марта, в знак протеста, в Тбилиси, в своей квартире объявил голодовку директор филиала проф. Ф. Г. Ткебучава. Неординарный шаг руководителя вуза, учёного с международным авторитетом, вызвал замешательство во властных структурах как Грузии, так и Абхазской АССР. Профессорско-преподавательский состав, студенты филиала выразили полную солидарность своему ректору и пригрозили властям новой вспышкой всеобщего неповиновения. Донести позицию коллектива властям было поручено доценту Этери Каджая, одному из лидеров студенчества Роину Берия и мне. Нас принял лично первый секретарь Абхазского обкома КП Грузии В. Ф. Хишба вместе со своей командой – секретарями обкома партии: Лео Хабурзания, Владимиром Авидзба, Александром Москаленко.

Особенно «разошёлся» я. Помню, как в разгар полемики, когда они, как бы успокаивая нас, заговорили о предстоящем съезде компартии Грузии, после чего якобы будут решены все вопросы, я «пригрозил», что если не будут удовлетворены наши требования, не они будут представлять Абхазскую партийную организацию на съезде, а я (к тому времени я уже был избран делегатом конференции Сухумской городской организации КП Грузии, на которой намеревался выставить свою кандидатуру на выборах делегатов съезда). Партий{93}ное руководство Абхазии всё же было вынуждено (властей особенно напугало то, что требования проф. Ф. Г. Ткебучава и коллектива филиала, активно поддержали З. Гамсахурдиа и другие лидеры национально-освободительного движения) предпринять конкретные шаги по обеспечению филиала соответствующим помещением. С их согласия, генеральный директор производственного объединения «Оргтехника», Алу Гамахария передал в аренду Сухумскому филиалу ТГУ новое здание на Проспекте Мира г. Сухуми. Этим кризис был исчерпан.

Исходя из этого и тем более после моей не совсем лицеприятной «полемики» с первым секретарём ЦК накануне, о котором говорилось выше, я не ожидал такого отзывчивого, «приятельского» отношения ко мне со стороны первого секретаря обкома и был приятно удивлён. Когда дошёл до «кондиции», как говорится, я весь «растаял» и вовсю расхвалил его. Потом был тост о Родине – Грузии, Абхазии. Владимир Филиппович произнёс прекрасный тост и совершенно неожиданно, почему-то, алаверди перешёл ко мне. Я же, польщённый таким почётом, вложил всю свою душу, ораторское красноречие и произнёс «историческую» речь в прямом и переносном смысле. Она очень понравилась всем, в том числе и самому В. Ф. Хишба, а также присутствовавшим там нашим тбилисским хозяевам, которые после этого окружили меня – до того никому не известного в кругах партийных чиновников человека – особым вниманием.

Но ещё более эффектным оказался тост произнесённый лидером гудаутских коммунистов Игорем Лакоба, в ходе которого, вдруг, В. Ф. Хишба кинув на меня орлиный взгляд, восторженно крикнул: «слышишь, Папаскири, как хорошо он говорит». Этим, Владимир Филиппович, как бы «оправдывался» передо мной: «вот, мол, мы – абхазы не такие уж плохие». Кто бы сомневался. Кстати об этом застолье и моих «подвигах» на нём стало известно самому Г. Г. Гумбаридзе и Председателю Совета министров Н. А. Читанава и когда они уже устроили прощальный банкет в честь абхазской делегации, как говорится, на самом «высшем уровне», оказывается, за мной специально послали «гонцов», однако, меня, к сожалению, не смогли найти («мотался» по своим диссертационным делам) – ведь тогда не было мобильного телефона. Никогда не забуду, в этой связи, огорчение ныне покойного Давида Григорьевича Пилия: «Зураб, куда ты пропал? Весь день тебя всё грузинское руководство по всему Тбилиси разыскивает». Эх, как всё это было здорово.

Из моей общественно-политической активности в 1990 г. следует отметить также своего рода «агитационную» работу накануне {94} празднования очередной годовщины образования Грузинской Демократической Республики (26 мая 1918 г.). Как известно, благодаря демагогической пропагандистской шумихи о т.н. «притеснениях абхазов» во времена правления меньшевиков, инициированной в своё время грузинскими большевиками с подачи самого И. Сталина – наркома по делам национальностей РСФСР ещё в 1918 году (особо раздутое сепаратистски настроенными деятелями в 1918-1921 гг. а потом уже отдельными абхазскими историками и представителями творческой интеллигенции), в абхазском обществе сложилось абсолютно ложное представление о периоде меньшевистского правления. Потому любую попытку грузинского населения Абхазии торжественно отметить уже практически официально ставшим (с 1989 г.) национальным праздником Грузии, идеологи абхазского сепаратизма, да и широкие слои абхазского общества, как правило, встречали «в штыки». Особо наглядно это проявилось, в частности, уже в 1989 году, когда 26 мая, как уже отмечалось, в Сухуми впервые за годы советской власти, всенародно была отмечена 71-я годовщина восстановления государственной независимости Грузии.

Не лучше обстояло дело и в 1990 г. Учитывая категорическое неприятие со стороны абхазов национального праздника Грузии, грузинские патриотические организации приступили к разъяснительной работе, в которую в виду своих профессиональных знаний, был подключен и я (кстати, тогда в официальном органе Абхазского обкома КП КП Грузии – газ. «Апхазетис хма» была опубликована моя статья о значении 26 мая 1918 г.). Следует отметить, что в это время во многих трудовых коллективах г. Сухуми, в том числе и тех, где преобладали т.н. представители русскоязычного населения, был проявлен живой интерес ко дню независимости Грузии и проведены лекции-беседы о значении этого события в истории Грузии. Вот как раз одну из таких бесед пришлось провести мне не где-нибудь, а во Всесоюзном Институте Экспериментальной Патологии АМН СССР, директором которого был Б. А. Лапин, известный учёный, член-корреспондент АН Грузинской ССР и академик АМН СССР, к тому же член бюро Абхазского обкома КП Грузии. Интересно, что данное мероприятие было проведено лично по инициативе и при активном участии самого Б. А. Лапина и, главное, я получил полную поддержку со стороны аудитории.

Лето 1990-го в политическом плане оказалось весьма жарким. Абхазская сторона, серьёзно обеспокоенная дальнейшей активизацией грузинских национально-патриотических сил, особенно продемонстрировавших свой «революционный настрой» во время {95} всеобщего празднования дня государственной независимости Грузии – 26 мая, предприняла ответные шаги для защиты «национальных интересов» абхазского народа. 28 мая, по инициативе НФА «Аидгылары», состоялось собрание абхазской общественности, на котором председатель организации С. М. Шамба поставил вопрос о необходимости смены партийного и советского руководства Абхазии, при этом он выразил надежду, что грузинские национально-патриотические организации поддержат их инициативу. Однако грузинские оппозиционные силы Абхазии разошлись во мнениях. Организации, входящие в «Круглый стол», отказались от диалога с «Аидгыларой», в то же время, НКЦА заявил о своей готовности вести политические консультации «с любым представительством абхазского народа».

Чем же было вызвано недовольство сепаратистов и почему они требовали отставки тогдашнего руководства автономной республики? Чтобы ответить на этот вопрос, следует дать краткую характеристику деятельности властных структур Абхазии, Абхазского обкома КП Грузии, Совмина и Президиума ВС Абхазской АССР начиная с апреля 1989 г. Как известно, после Лыхненского схода 18 марта и экстремистских эксцессов 1 апреля, вызвавших бурный протест по всей Грузии, руководство ЦК КП Грузии, как уже отмечалось выше, чтобы успокоить митинговавших в Тбилиси, пошло на кадровые перестановки в Абхазском обкоме. Первый секретарь обкома Б. В. Адлейба был смещён с должности и его место занял В. Ф. Хишба. Чуть позже, после трагических дней 15-16 июля, пленум Абхазского обкома КП Грузии вывел из состава бюро обкома председателя совета министров Абхазии О. Г. Зухбая, который был смещён с поста главы правительства. Тогда же был выведен из состава бюро и председатель Президиума Верховного Совета Абхазии В. О. Кобахия, чем фактически была сделана заявка об его отставке и с поста Председателя Президиума ВС. Но, под давлением сепаратистских сил, тогда не удалось созвать сессию Верховного Совета и В. Кобахия по-прежнему оставался официальным главой автономной республики.

Изменение политической обстановки в Грузии, последовавшее за трагическими событиями 9 апреля, да и по всему СССР, совершившему резкий поворот к демократическому обновлению после начала I съезда народных депутатов СССР в мае 1989 года, ещё больше усугубило кризис в обществе. КПСС всё труднее было играть роль единственной «руководящей и направляющей силы советского общества». В новых условиях ЦК КП Грузии, возглавляемый Г. Г. Гумбаридзе, стал активно проводить более либеральную политику. В сложной ситуации оказался Абхазский обком КП Грузии, который под{96}вергся давлению сразу с двух сторон. С одной стороны, «верные ленинским принципам» абхазские коммунисты и сепаратистски настроенная часть абхазской интеллигенции почти в ультимативной форме требовали от В. Ф. Хишба и его аппарата проводить принципиальную партийную линию и не допустить эскалацию «националистических» выступлений т.н. грузинских экстремистов». С другой стороны, грузинские национально-патриотические силы, наоборот, ставили вопрос о привлечении к ответственности лидеров сепаратистского движения.

В то же время, «Аидгылара» и сепаратистски настроенные силы всемерно старались превратить В. Ф. Хишба орудием проведения националистической политики. Однако смело можно утверждать, что это им так и не удалось. Новый руководитель Абхазской партийной организации был весьма далёк от сепаратистских взглядов и, более-менее, оставался поборником грузино-абхазского единства. Но вместе с тем, он не пользовался авторитетом среди абхазского населения, так как его с самого начала считали ставленником Тбилиси. И главное, у него, несмотря на внутреннее благородство и порядочность, не оказалось необходимых для политического лидера качеств, прежде всего, смелости и решительности. Это особенно проявилось в трагические дни 15-16 июля 1989 года, когда он вообще не смог повлиять на ситуацию и предотвратить нагрянувшую трагедию. Конечно, нельзя категорически утверждать, но сегодня многие склонны считать, что будь на его месте Б. В. Адлейба, действительно имевший довольно большой вес как среди абхазов, так и грузин, возможно, ему удалось бы отвести беду и примирить конфликтующие стороны.

На авторитет власти не повлияло и назначение на пост Председателя Совета Министров Абхазии Г. Анчабадзе, видного партийного и хозяйственного работника, секретаря ЦК КП Грузии. На него возлагала определённые надежды, прежде всего, грузинская сторона. Обращалось внимание на то обстоятельство, что, исполняя обязанности главы правительства Абхазской АССР, он одновременно оставался членом бюро и секретарём ЦК КП Грузии. Т.е. в партийной иерархии Грузии он занимал более высокое положение, нежели сам В. Ф. Хишба. Исходя из этого, представители грузинской общественности, совершенно обоснованно, требовали от него большей инициативы и решительности. Однако, к сожалению, и у Г. Анчабадзе не оказалось, как говорится, бойцовских качеств, и он даже не попытался стать политическим лидером.

Полностью был парализован и законодательный орган власти. Председатель Президиума Верховного Совета Абхазии В. О. Коба{97}хия, на которого долгое время делали ставку сепаратистски настроенные слои абхазского населения, после того, как он был выведен из состава бюро Абхазского обкома КП Грузии, лишь формально сохранял свой пост.

Таким образом, кризис власти в Абхазии, начавшийся сразу же после 18 марта 1989 года, к лету 1990 года, можно сказать, вступил в решающую фазу. Именно поэтому, «Аидгылара» и её руководство не стали больше дожидаться и перешли к активным действиям. В начале августа 1990 года, под давлением «Аидгылары», представители абхазской депутации ВС Абхазской АССР выступили с инициативой созыва сессий Верховного Совета, на которой планировалось обсудить вопросы: «О правовых гарантиях защиты государственности Абхазии» и «О государственном суверенитете Абхазской АССР». Вопрос о подготовке сессии был вынесен на обсуждение Президиума ВС 3 августа.

Однако грузинская сторона заявила протест в связи с предлагаемой повесткой дня сессии и предложила рассмотрение вопроса о назначении выборов в Верховный Совет автономной республики и в местные советы. Вместе с тем, грузинские депутаты (в частности проф. Р. Салуквадзе, директор Сухумского физико-технического института, одновременно и народный депутат Верховного Совета СССР) выступили с инициативой разработки и принятия законодательных актов, которые способствовали бы снятию напряжённости в обществе и развертыванию демократических процессов. Однако, абхазская сторона категорически отвергла эти предложения и стала настаивать на рассмотрении вопросов, связанных с т.н. «государственным суверенитетом» Абхазии.

Настойчивое требование постановки вопроса о государственном суверенитете Абхазской АССР летом 1990 г. было неслучайным. Сепаратистские силы тревожно следили за политическими процессами в Тбилиси, где полным ходом шла подготовка к принятию решений по выходу Грузии из СССР и восстановлению государственной независимости. Москва была серьёзно обеспокоена стремлением Грузии обрести национальную независимость и всемерно старалась воспрепятствовать этому. Сессия Верховного Совета Абхазской АССР, с заведомо провокационной повесткой дня, как раз рассматривалась как своего рода превентивная мера против строптивого руководства Грузии.

21 августа состоялось собрание объединённого совета государственных трудовых коллективов, на котором призвали депутатов Верховного Совета, не принимать участие в работе сессии. 23 августа {98} по инициативе грузинских национально-патриотических организаций собрались уже депутаты всех ступеней (всего 582 человека) и призвали абхазских депутатов, не проводить сессию высшего органа власти автономной республики с провокационной повесткой дня. Однако все старания грузинских депутатов оказались тщетными.

25 августа 1990 г. абхазскому руководству Верховного Совета всё же удалось собрать депутатов, правда лишь 68 из 138, что составило меньше половины его списочного состава, и с нарушением регламента провести т.н. «сессию». В ходе подготовки сессии на депутатов оказывалось сильное давление. Так, депутата Фитозова, по национальности грека, заранее изолировали, а затем насильно привезли на «сессию», где за него и «проголосовали». Аналогично поступили и с депутатом Н. Кузнецовой, русской по национальности и с известным абхазским актёром, народным артистом Грузинской ССР и Абхазской АССР Азизом Агрба, которого буквально на носилках доставили в зал заседания, но затем были вынуждены срочно отправить домой. Что же касается ещё одного абхазского депутата, из села Чхортоли Гальского р-на – Э. Кварандзия, она хоть и присутствовала на т.н. «сессии», но от голосования воздержалась, однако это почему-то не нашло отражения в протоколе. Вот, с такими нарушениями была проведена т.н. «X сессия ВС Абхазской АССР XI созыва».

Это было началом того правового беспредела, который, как будет показано в дальнейшем, своего апогея достиг весной и летом 1992 г. На «сессии» с докладом «О правовых гарантиях зашиты государственности Абхазии» выступил председатель Президиума Верховного Совета автономной республики В. О. Кобахия. В докладе В. Кобахия, а также в постановлении, принятом «сессией» ВС, в очередной раз грубо искажались исторические факты, на основе чего доказывалось, что Абхазию в государственном отношении никогда ничего не связывало с Грузией и что абхазский народ должен самостоятельно решать судьбу своей национальной государственности. В частности, в «Постановлении» отмечалось, что «Абхазия вступила под покровительство Российской империи в 1810 году как самостоятельное и независимое от царств и княжеств западной и восточной Грузии государство. Если Грузия, – говорилось далее в Постановлении, – сразу же после вхождения в состав Российской империи в 1801 году утратила свою государственность, то Абхазское княжество, как национально-государственное формирование с внутренним правлением владетельного князя, существовало до 1864 года, то есть ещё 63 года после ликвидации Грузинской государственности».

Абхазские депутаты, среди которых чуть ли не половину со{99}ставляли лица, носившие грузинские (в основном мегрельские) фамилии (среди них и сам В. О. Кобахия), без угрызения совести голословно заявляли, «что грузины компактно стали жить в Абхазии лишь после окончания Кавказской войны и последовавшего за ней массового насильственного выселения абхазов в Турцию во второй половине прошлого (XIX в. – З.П.) века». Далее в «Постановлении» утверждалось, что «Демократическая республика Грузия, нарушив Договор от 11 июня 1918 года… осуществила во второй половине июня 1918 года военное вмешательство с целью насильственного присоединения территории Абхазии и ликвидации независимости абхазского народа» (?!) и что «эта акция, нарушившая международно-правовой принцип, запрещающий присоединение чужой территории путём силы, является незаконной».

Вместе с тем, т.н. Советская Социалистическая Республика Абхазия, провозглашённая в марте 1921 года, после действительно насильственного свержения всенародно избранной (весной 1919 г.) законной власти – Народного Совета Абхазии – войсками IX Красной Армии большевистской России преподносилась как единственно законная форма государственности Абхазии, созданная якобы неизвестно откуда взявшимся «свободным волеизъявлением народов Абхазии». В конце «Постановления» Абхазия почему-то объявлялась самостоятельным субъектом Советской федерации, образованной 30 декабря 1922 г. (таковым, как известно, не была даже Грузинская ССР, в составе которой на т.н. «договорных началах» пребывала ССР Абхазия), и она (т.е. Абхазия – З.П.), «на равных с другими субъектами Союза ССР», должна входить в переговоры, участвовать в разработке и заключении Союзного договора».

Ещё более вызывающей была «Декларация о государственном суверенитете Абхазской Советской Социалистической Республики», подчёркиваем не Абхазской АССР, а Абхазской Советской Социалистической Республики, принятая сессией Верховного Совета. В ней, ни больше, ни меньше, говорилось о «неотъемлемом праве» «абхазской нации на самоопределение» и о его «исторической ответственности» «за судьбу Абхазии». В «Декларации» Абхазия объявлялась Советской Социалистической Республикой, созданной «на основе осуществления Абхазской нацией её неотъемлемого права на самоопределение, верховенства народа в определении своей судьбы». За абхазской нацией, «давшей название Республике», обеспечивалось институционное представительство в Верховном Совете Абхазской ССР. Абхазской ССР присваивалось право открытия своих представительств «в союзе ССР и советских республиках, а также в зарубеж{100}ных странах». Абхазская ССР устанавливала также гражданство Абхазской ССР и гарантировала каждому гражданину право на сохранение гражданства СССР». На территории Абхазской ССР государственным языком объявлялся только лишь абхазский язык, а «официальными языками абхазский, грузинский, русский».

Вот каким, с позволения сказать, историко-правовым «шедевром» прославилась т.н. «X сессия» Верховного Совета Абхазской АССР, состоявшаяся 25 августа 1990 г. Со всей ответственностью можно утверждать, что принятые «сессией» «Постановление» и «Декларация о государственном суверенитете Абхазской ССР», ни в историческом и ни юридическом плане, не выдерживали критику, что наглядно было продемонстрировано уже на сессии Верховного Совета Абхазской АССР, созванной грузинской стороной с полным соблюдением регламента 31 августа 1990 г. На сессии, которая состоялась в актовом зале Грузинского института субтропического хозяйства, присутствовали 72 депутата из 138 (т.е. больше половины).

Докладом «О десятой сессии Верховного Совета Абхазской АССР» выступил заместитель председателя Президиума Верховного Совета Абхазской АССР Вахтанг Колбая. В постановлении сессии подчёркивалось, что «необоснованные, злобные обвинения, высказанные» на т.н. «сессии» Верховного Совета 25 августа «в отношении Грузии и грузинского народа, вопреки исторической справедливости, возведены в ранг официальной политики, что ведёт нас к конфронтации и дестабилизации обстановки». Постановление отменяло принятые абхазскими депутатами 25 августа решения, как антиконституционные и нарушающие «исторически сформировавшуюся территориальную целостность Грузии». Вместе с тем, сессия Верховного Совета постановила: «создать депутатскую комиссию для расследования фактов нарушения процедурных вопросов и регистрации депутатов, а также фактов воздействия на депутатов не правовыми и недемократическими методами, имевших место в процессе подготовки и проведения сессии 25 августа».

На антиконституционный демарш сепаратистов оперативно отреагировали и в Тбилиси. Уже 26 августа 1990 г. состоялось специальное заседание Президиума Верховного Совета Грузинской ССР, которое рассмотрело вопрос о принятии Верховным Советом Абхазской АССР декларации о государственном суверенитете Абхазской Советской Социалистической Республики и постановления о правовых гарантиях защиты государственности Абхазии, и приняло соответствующее постановление. В нём отмечалось, что «упомянутые решения являются в правовом отношении несостоятельной попыт{101}кой изменения национально-государственного и территориального устройства Грузинской ССР, что является грубым нарушением Конституции Грузинской ССР, Абхазской АССР, а так же Конституции СССР». Далее в постановлении говорилось, что «подобные действия и решения, основанные на искажениях исторических фактов и политических реалий современности, наносят ущерб интересам народов нашей многонациональной республики, межнациональным взаимоотношениям…». Исходя из вышесказанного, Президиум Верховного Совета Грузинской ССР объявил недействительным и не имеющим юридической силы декларацию и Постановление Верховного Совета Абхазской АССР от 25 августа 1990 г.

Тем временем обеспокоенная усилением центробежных тенденций в союзных республиках, и, в первую очередь, в «мятежной» Грузии, Москва предприняла новые шаги для создания мощного фронта против этих республик. С этой целью, по инициативе Верховного Совета СССР 22 сентября 1990 г. в Москве был организован т.н. «Первый Съезд представителей национально-государственных, национально-территориальных образований» (т.е. автономных республик, автономных областей и округов) и народов, не имеющих своей государственности. Роль первой скрипки на этом съезде играл будущий лидер абхазских сепаратистов, тогда председатель подкомиссии по государственному и правовому статусу автономных республик, автономных областей и округов Верховного Совета СССР Владислав Ардзинба, ставший уже к этому времени одним из фаворитов наиболее одиозной фигуры советского руководства, председателя Верховного Совета СССР А. В. Лукьянова. Неслучайно, что именно Владислав Ардзинба был удостоен чести выступить на съезде первым после выступлений председателей палат национальностей Верховного Совета СССР и РСФСР – Рафика Нишанова и Рамазана Абдулатипова.

Абхазская делегация стала своего рода главной ударной силой, протаскивающей «союзную идею». Чего стоит один тот факт, что главным докладчиком по теме «Союзный договор и перспективы национально-государственного устройства СССР» был не кто иной, как зав. кафедрой Теории государства и права Абхазского государственного университета им. А. М. Горького, кандидат юридических наук Вахтанг Кецба. Другой представитель «ССР Абхазии», подчёркиваем, не Абхазской АССР, а «ССР Абхазии», Игорь Ахба получил руководящий пост управляющего делами созданной на съезде Ассоциации представителей национально-государственных, национально-территориальных образований и народов, не имеющих своей государственности. Небезынтересно также, что во главе этой «Ассоциа{102}ции» оказался не кто иной, как Муса Шанибов, который при этом сохранил и пост председателя АГНК.

Однако Кремлёвскому руководству не удалось сплотить интерфронты в союзных республиках, в том числе и Грузии, где шла подготовка к первым многопартийным выборам. Под давлением национально-патриотических сил, был принят новый закон о выборах в Верховный Совет Грузии. Но вопрос о проведении выборов всё же стал предметом полемики в обществе. Отдельные политические партии: Национально-демократическая партия, Партия национальной независимости Грузии и др. – выступили с инициативой бойкота намеченных на 28 октября выборов в Верховный Совет и призвали население принять участие в выборах альтернативного органа Национального Конгресса. 30 сентября были проведены выборы в национальный Конгресс Грузии. Выборы прошли по всей республике, в том числе и в Абхазии, где этим процессом руководил НКЦА. Сепаратистские силы Абхазии призвали своих соотечественников не принимать участие в выборах Национального конгресса Грузии, но при этом они не стали мешать проведению этих выборов на территории автономной республики, тем самым как бы поощряя раскол среди грузинских национально-патриотических сил.

28 октября 1990 г. в Грузии состоялись первые, после установления советской власти, многопартийные выборы в высший орган власти – в Верховный Совет. Выборы проводились как по мажоритарной, так и пропорциональной системе. Результаты выборов оказались сенсационными. В них уверенную победу одержало наиболее радикальное крыло национально-патриотических сил, избирательный блок «Круглый Стол – Свободная Грузия», возглавляемый Звиадом Гамсахурдиа. За этот блок проголосовали почти 56% избирателей. За коммунистическую партию Грузии отдали голоса лишь 24% избирателей. Другие партии и блоки не смогли преодолеть 4% барьер и остались вне парламента. Избирательный блок «Круглый Стол – Свободная Грузия» выиграл выборы и по мажоритарной системе. Большого успеха «Круглый Стол – Свободная Грузия» добился в Абхазии.

Особенно наглядно это проявилось в выборах по мажоритарной системе. Кроме Тамаза Надареишвили, который несмотря на свою высокую партийную должность (он тогда был вторым секретарём Гагрского ГК КП Грузии), баллотировался как независимый кандидат, никто из партийных функционеров Абхазии не смог победить в своём избирательном округе. Всего из Абхазии в Верховный Совет Грузии были избраны 16 депутатов. Тамаз Надареишвили, Владимир Джологуа (Гагра), Нугзар Мгалоблишвили, Темур Лордки{103}панидзе, Димитрий Кебурия (г. Сухуми), Джемал Саджая (Сухумский р-н), Велоди Мирцхулава (Гульрипшский р-н), Гиорги Субелиани (Очамчирский р-н), Джемал Шония и Эдишер Джанджулия (Гальский р-н). Из них, кроме Т. Надареишвили, который, как уже отметили, был независимым кандидатом, буквально все представляли избирательный блок «Круглый Стол – Свободная Грузия». По списку данного избирательного блока в Верховный Совет прошли также: Манана Дзодзуашвили, Реваз Кемулария, Теймураз Мжавия, Звиад Надареишвили. По списку же коммунистической партии Грузии прошли Гоги Кавтарадзе, тогда директор и художественный руководитель Сухумского государственного драматического театра им. К. Гамсахурдиа, и директор Сухумского Физико-технического института, проф. Реваз Салуквадзе.

Я также принимал участие на этих выборах в качестве кандидата в депутаты – проходил по списку «Союза национального согласия и возрождения» и от этого блока баллотировался по мажоритарной системе по одному из двух избирательных округов в Гальском р-не. Наш блок, не набрав нужные 4%, вышёл на третье место, а в Гали победил кандидат из блока «Круглый Стол – Свободная Грузия» Э. Джанджулия.

Абхазское население автономной республики по призыву «Аидгылары» бойкотировало выборы Верховного Совета Грузии. Однако сепаратистам удалось сорвать выборы только в Гудаута и Ткварчели. Началась травля тех абхазских деятелей, которые попытались участвовать в выборах в верховный орган власти Грузии. В этой ситуации не смогли проявить политическую зрелость те партии, которые принимали участие в выборах. В их списках не оказалось кандидатов в депутаты абхазской национальности. В результате, в Верховном Совете Грузии, избранном 28 октября 1990 года, впервые в истории парламентаризма Грузии не было ни одного абхазского депутата. Это был серьёзный промах грузинской политической элиты.

1990 год был отмечен новым наступлением наших абхазских друзей на историографическом фронте. В это время вышла книга известного своими сепаратистскими взглядами историка Станислава Лакоба: «Очерки политической истории Абхазии», в которой автор совершенно бесцеремонно искажал историю Абхазии XIX и первой половины XX столетий, обвиняя Грузию и грузин во всех бедах, нагрянувших на абхазский народ в этот период. Основной удар был сделан на «разоблачение» т.н. «имперской политики», якобы проводимой правительством Грузинской Демократической республики в 1918-1921 гг. Насильственное установление же советской власти в {104} Абхазии Красной армией в марте 1921 г. рассматривалось не иначе, как «избавление от оккупации Грузинской демократической республикой и репрессивного режима правящей меньшевистской партии».

Здесь не место показать всю нелепость и необоснованность фальсификаторских умозаключений С. З. Лакоба относительно истории Абхазии 1917-1921 гг. (Это сделано нами в других публикациях, в том числе, в первую очередь, в книге: «Абхазия. История без фальсификации»). Однако не он один ополчился на грузинских меньшевиков. На страницах официального органа Абхазского обкома КП Грузии, газеты «Советская Абхазия» под громкой рубрикой «Забвению не подлежит» появилась статья до того ничем особо не проявившего себя на националистическом поприще абхазского учёного, доктора исторических наук, Баджгура Сагария: «Грузинские опричники в Абхазии», в которой ни больше, ни меньше говорилось «о зверском облике» грузинской «гвардии и её миссии в Абхазии».

К антигрузинской историографической пропаганде в это время активно подключился не раз упомянутый выше А. Л. Папаскири, кандидат филологических наук, давно уже выдававший себя за знатока «отечественной» абхазской истории. По его «авторитетному» утверждению, «для науки кровность абхазского и грузинского народов – пустой звук, метафора. Кровного родства между этими народами нет. Оно имеется между абхазцами и адыгами». Известно, что грузинская историография, в целом, за исключением отдельных историков, отнюдь не отрицает «кровное родство» между апсуа-абхазами и адыгами, однако говорить о том, что те, которые сегодня представляют абхазский народ, по своему происхождению одни абхаз-адыги, полный бред.

Со всей ответственностью можно констатировать, что около 60% (если не больше) теперешних абхазов – вчерашние грузины (в основном мегрелы) и их, в генетическом плане, абсолютно ничего не связывает с абхазо-адыгским этническим миром. Это известно всем, в том числе, конечно, и А. Папаскири, чьё грузинское (мегрельское) происхождение не может опровергнуть даже он сам. Если делить население Абхазии на т.н. «коренных жителей – абхазов» и т.н. «пришельцев» – грузин, как это пытаются делать наши оппоненты, то явно придём к абсурду. Получится, что представители грузинских фамилий: Папаскири, Кварацхелия, Гварамия, Гогуа и т.п. – которые, как уже отмечалось, составляют как минимум добрую половину всего нынешнего абхазского населения, являются аборигенами края, а представители же собственно абхазских фамилий: Хинтбая, Абухбая, Кецбая, Адзинбая и т.д. – жители Гальского р-на, которые давно ста{105}ли грузинами, не могут претендовать на аборигенство в Абхазии, не говоря уж о тех же грузинских Папаскири, Кварацхелия, Гварамия, Гогуа и т.д., которым не «посчастливилось» стать абхазами. Спрашивается, чем же они хуже своих абхазских однофамильцев? И почему им запрещено считать себя аборигенами Абхазии? Вряд ли на эти вопросы найдут вразумительный ответ А. Гогуа, А. Папаскири, О. Дамения и их собратья. Да и незачем! От людей, давно забывших о своих настоящих корнях и предающих чуть ли не анафеме родину своих предков, разве можно ожидать другие «откровения». Но вернёмся к политическим будням конца 1990 г.

14 ноября первая сессия нового Парламента Грузии избрала председателем, тем самым фактически главой республики, лидера победившего блока «Круглый Стол – Свободная Грузия» З. Гамсахурдиа. Одной из неотложных задач, стоявших перед новым руководством Грузии, безусловно, было урегулирование кризисной ситуации в автономиях. Осенью 1990 г. особенно обострилась обстановка в т.н. «Юго-Осетинской» автономной области, где сепаратисты предприняли конкретные шаги по отторжению исконно грузинской земли – части Шида Картли от Грузии.

Кризис в т.н. «Юго-Осетии» начался ещё при коммунистическом режиме, когда 20 сентября на четырнадцатой сессии Юго-Осетинского областного Совета депутатов было принято решение о преобразовании Юго-Осетинской области в Юго-Осетинскую Советскую Демократическую Республику. Областной совет постановил также: «Обратиться в Верховный Совет СССР о включении в состав СССР в качестве самостоятельного субъекта федерации Юго-Осетинской Советской Демократической Республики». На той же сессии была принята Декларация о Государственном суверенитете Юго-Осетинской Советской Демократической Республики, в которой т.н. ЮОСДР объявлялась суверенным государством в составе СССР, а гарантами суверенитета этого новоиспечённого «государства» признавались Конституция СССР и Конституция «Юго-Осетинской Советской Демократической Республики». Таким образом, т.н. «Южная Осетия» была «выведена» из государственно-правового пространства Грузии.

Президиум Верховного Совета Грузии сразу же отреагировал на решение 14-ой сессии юго-осетинского облсовета «О суверенитете и статусе Юго-Осетии» и уже 21 сентября объявил его «недействительным и не имеющим юридической силы». Однако новое руководство т.н. «Южной Осетии», во главе с Торезом Кулумбеговым, со своей стороны, подтвердило законность принятого 20 сентября реше{106}ния. Более того, 16 октября очередная 15-я сессия народных депутатов т.н. «Юго-Осетинской Советской Демократической Республики» признала «неправомочным функционирование избирательных округов, участков и участие местного населения в выборах депутатов в Верховный совет Грузинской ССР на территории Юго-Осетии».

22 ноября 1990 г. уже новоизбранный Верховный совет Республики Грузия отменил решения принятые сепаратистским руководством Цхинвали и призвал жителей региона, в особенности граждан осетинской национальности, «проявить благоразумие, политическую бдительность и дать правильную оценку опасным действиям сепаратистских сил, могущим привести к общей дестабилизации». Вот в такой сложной, почти взрывоопасной обстановке новое руководство Грузии пошло на неординарные решения в Абхазии. З. Гамсахурдиа дал согласие на избрание председателем Верховного Совета Абхазской АССР, т.е. на высший государственный пост автономной республики, наиболее одиозной фигуры из стана сепаратистов Владислава Ардзинба.

Чем же был одиозен В. Ардзинба? Чтобы ответить на этот вопрос, считаю необходимым вкратце остановиться на пройденном им жизненном пути до декабря 1990 г. Владислав Григорьевич Ардзинба, 1945 г. рождения, выходец из абхазской семьи, сын школьного педагога, первое «боевое крещение» на сепаратистском поприще получил во время учёбы на историческом факультете Сухумского государственного педагогического института им. А. М. Горького, где, по наблюдениям его же товарищей, он уже проявлял скрытую неприязнь по отношению грузин и Грузии. После окончания вуза В. Ардзинба продолжил учёбу в Москве, в Институте Востоковедения АН СССР, где специализировался в области древней истории Анатолии. Защитив кандидатскую диссертацию, В. Г. Ардзинба был оставлен на работу в том же институте. В первое время у него были определённые трудности по работе и он часто жаловался по этому поводу, в том числе в разговорах со своими грузинскими коллегами, и даже выдавал себя чуть ли не за диссидента, которого преследует советский режим (Эту информацию я получил от проф. Нана Хазарадзе и академика /ныне покойного/ Григол Гиоргадзе).

Внешне это выглядело достаточно правдоподобно, так как был случай, когда его действительно не выпустили «за кордон» на международный симпозиум. Пренебрежительно относился к нему директор института, известный учёный (впоследствии видный политический и государственный деятель, министр иностранных дел, а затем и председатель правительства Российской федерации) акад. Е. М. {107} Примаков. В частности, в 80-х годах перед В. Ардзинба возникли определённые трудности в связи с защитой докторской диссертации. В эту трудную минуту молодого абхазского учёного, которого, по его же признанию, преследовали русские шовинисты, поддержали грузинские коллеги: академики Тамаз Гамкрелидзе и Григол Гиоргадзе. По их инициативе, В. Ардзинба приехал в Тбилиси и успешно защитил докторскую диссертацию на специализированном Учёном Совете Тбилисского государственного университета. С получением докторской степени он видимо нашёл общий язык с соответствующими службами, и вскоре получил должность заведующего сектора в Институте Востоковедения. С этого времени он стал верным слугой советского тоталитарного режима.

Весной 1988 г. скончался директор Абхазского Института Языка, Литературы и Истории им. Д. И. Гулиа АН Грузинской ССР, член-корреспондент АН Грузии, проф. Г. А. Дзидзария. Этим воспользовались определённые круги в Абхазии и они стали выдвигать на эту должность В. Ардзинба. Следует особо отметить, что по роду своей научной деятельности (он был хеттологом) В. Ардзинба, конечно, не соответствовал профилю названного института. Достаточно сказать, что за свою научную биографию (до 1988 г.) он лишь один раз проявил себя в области абхазоведения, когда опубликовал (в соавторстве с Э. Грантовским, иранистом) в газете «Советская Абхазия» хвалебную рецензию на вышеупомянутую книгу Ш. Д. Инал-ипа «Вопросы этнокультурной истории абхазов». Других публикаций (во всяком случае, имеющих научную ценность) по проблемам абхазоведения, насколько мне известно, тогда у В. Г. Ардзинба не было. Несмотря на это, упорно предлагалась его кандидатура именно на высший научный пост в области абхазоведения. Президиум АН Грузии, учитывая некоторую щекотливость ситуации, счёл возможным пойти навстречу абхазской стороне, и утвердил В. Г. Ардзинба на посту директора Абхазского Института Языка, Литературы и Истории им. Д. И. Гулиа.

Пост директора Абхазского Института Языка, Литературы и Истории им. Д. И. Гулиа АН Грузинской ССР считался самой почётной академической должностью в Абхазии. «В табели о рангах» директор АБНИИ ничем не уступал даже ректору Абхазского государственного университета и в обществе его фактически воспринимали как президента Академии Наук. Но это ещё не всё, пост директора АБНИИ нёс и определённую политическую нагрузку. Так, например, проф. Г. А. Дзидзария, занимая эту должность, одновременно избирался депутатом Верховного Совета СССР, а в последние годы бессменно был председателем Верховного Совета Абхазской АССР. {108} Правда, в большой политике Верховный Совет автономной республики тогда представлял Председатель Президиума Верховного Совета, а не просто председатель Верховного Совета, главной функцией которого было всего лишь ведение сессии (как правило, два раза в год), но формально он всё же входил в политическую элиту, был членом Абхазского обкома КП Грузии.

Приступив к работе на посту директора главного академического учреждения Абхазии, В. Г. Ардзинба сразу же был избран депутатом ВС Абхазской АССР, а весной 1989 г. он уже стал народным депутатом СССР от Гудаутского р-на. Вот тогда и началась его политическая карьера. В Верховном Совете СССР (в Совете Национальностей), где В. Г. Ардзинба, вместе с другими депутатами (Р. А. Аршба, Р. Г. Салуквадзе, К. С. Чолокян), представлял Абхазскую АССР, он примкнул к наиболее реакционному крылу Верховного Совета – к группе «Союз». Как известно, эта группа объединяла самых ярых сторонников сохранения тоталитарного режима и советской империи. Влияние группы «Союз» стало особенно заметным после того, как на посту Председателя Верховного Совета СССР М. С. Горбачёва, избранного президентом СССР, сменил А. И. Лукьянов. Именно вокруг него и сплотились настоящие ястребы: В. И. Алкснис и Е. В. Коган (из Прибалтийских республик), Н. С. Петрушенко (из Казахстана) и другие.

Ударную силу этой группы составляли также представители автономных республик: М. Ш. Шаймиев (Татарстан), С. З. Умалатова (Чечено-Ингушетия) и В. Г. Ардзинба (Абхазская АССР). Неслучайно, что В. Г. Ардзинба был избран председателем подкомиссии Верховного Совета, которой была поручена подготовка законопроектов по государственному и правовому статусу автономных республик, автономных областей и округов. Этого почёта В. Ардзинба был удостоен за ту антигрузинскую истерику, которую он не раз поднимал на заседаниях как съезда, так и Верховного Совета. Именно он, как и другой абхазский депутат Т. М. Шамба, а также представитель т.н. «Южной Осетии» А. Г. Чехоев стояли в авангарде антигрузинской пропаганды, обвиняя Грузию и грузин во всех мыслимых и немыслимых грехах против советского строя. Вот поэтому В. Г. Ардзинба стал одним из фаворитов А. И. Лукьянова, главного идеолога и вдохновителя т.н. «Закона Союза Советских Социалистических Республик о порядке решения вопросов связанных с выходом союзной республики из СССР».

Со всей ответственностью можно утверждать, что именно подобный подход со стороны союзного руководства, стремление, во что {109} бы то ни стало удержать в «братской семье» Грузию и некоторые другие непокорные республики, в конце концов, и привели к полному краху в августе 1991 года, когда кучка великодержавных шовинистов под «мудрым» идейным руководством А. И. Лукьянова, попыталась повернуть вспять колесо истории путём военного переворота и вновь загнать народы СССР в модернизированную империю. Именно провал августовского путча, как известно, дал мощный импульс форсированному распаду СССР.

Но это было потом, а в конце 1990 г. не всё ещё было ясно, и самое главное, перед новым руководством Грузии возникли серьёзные проблемы в т.н. «Юго-Осетинской» автономной области. Была опасность открытия своего рода «второго фронта» и в Абхазии. Именно это обстоятельство толкнуло З. Гамсахурдиа на довольно рискованное кадровое решение – согласиться на избрание В. Г. Ардзинба председателем Верховного Совета Абхазской АССР.

Вопрос о выдвижении на высший государственный пост в Абхазии В. Г. Ардзинба, безусловно имевшего в ту пору наибольший рейтинг среди абхазских лидеров, предварительно обсуждался среди депутатов Верховного Совета Грузии из Абхазии. Необходимость подобного решения мотивировалась тем, что В. Г. Ардзинба, после проведения выборов в Верховный Совет автономной республики, при поддержке союзного руководства, якобы и так мог стать первым лицом в Абхазии. Хотя не совсем понятно, почему инициаторы выдвижения В. Г. Ардзинба считали изначально проигранными демократические выборы в Абхазии, где почти половину населения составляли грузины и, главное, они полностью контролировали ситуацию в пяти из восьми административных единиц (в том числе, в таких густонаселённых пунктах, как г. Сухуми и Гальский р-н) уж точно. На наш взгляд, единственным оправданием избрания В. Ардзинба председателем Верховного Совета Абхазской АССР можно считать стремление найти общий язык с лидером абхазского сепаратистского движения, и тем самым обеспечить лояльность абхазского населения накануне всесоюзного референдума по вопросу сохранения Союза ССР.

Так или иначе, после соответствующего обсуждения среди депутатов из Абхазии (в основном из блока «Круглый стол – Свободная Грузия») и некоторых других представителей грузинской политической элиты Абхазии, было решено выйти на абхазскую сторону и предложить им избрание на высший государственный пост В. Г. Ардзинба. Переговоры по этому вопросу с абхазами вели люди из ближайшего окружения З. Гамсахурдиа: депутат ВС Грузии Н. Мгалоб{110}лишвили и М. Оманидзе, занимавший в то время пост первого заместителя министра транспорта республики. Нельзя сказать, что идя на переговоры, грузинская сторона совершенно не думала о защитных механизмах. В качестве такого механизма рассматривалось возвращение в большую политику Б. В. Адлейба, которого, параллельно с избранием В. Г. Ардзинба, должны были вернуть на пост первого секретаря Абхазского обкома КП Грузии.

Личность Б. В. Адлейба воспринималась как фигура, способная сыграть стабилизирующую роль. Несмотря на то, что Компартия проиграла выборы и лишилась власти в Грузии, в Абхазской АССР она всё ещё пользовалась значительным влиянием в обществе и обком партии играл ведущую роль в политической жизни автономной республики. Во всяком случае, абхазское население считалось с ним. В этих условиях Б. В. Адлейба, имевший довольно большой авторитет, как среди абхазов, так и грузин, будучи ещё и народным депутатом СССР, безусловно, мог в некоторой степени сбалансировать ситуацию и при необходимости выступить против единоличного правления В. Ардзинба. Однако, в последний момент, абхазская сторона не пошла на такую рокировку. Со своей стороны, опасаясь усиления позиции Компартии в Абхазии, и З. Гамсахурдиа выступил против возвращения Б. Адлейба в активную политику. Как выяснилось, это было серьёзной ошибкой со стороны грузинского лидера.

4 декабря 1990 г. в Сухуми, после продолжительного перерыва, вызванного кризисом власти (о котором говорилось выше), была созвана сессия Верховного Совета Абхазии в полном составе. На ней В. Г. Ардзинба фактически единогласно был избран председателем Верховного Совета Абхазской АССР. Одновременно были внесены некоторые изменения в конституцию Абхазской АССР. Позитивным моментом этой сессии, безусловно, следует считать то, что абхазская сторона, фактически, отказалась от принятых 25 августа 1990 г. решений, в частности, от постановления «О правовых гарантиях защиты государственности Абхазии» и декларации «О государственном суверенитете Абхазской Советской Социалистической Республики», так как сессия проходила как сессия Верховного Совета Абхазской Автономной Советской Социалистической Республики, а не ССР Абхазии. Таким образом, попытка изменения государственно-правового статуса Абхазии, предпринятая абхазскими депутатами 25 августа 1990 года, провалилась. К сожалению, это было единственным позитивом в работе данной сессии. Сессия избрала и первого заместителя председателя Верховного Совета Абхазской АССР. Им стал Вахтанг Колбая. Другие кадровые вопросы, среди них и вопрос о на{111}значении председателя Совета Министров, были отложены.

Подытоживая всё вышесказанное, нельзя не отметить, что поддержка кандидатуры В. Г. Ардзинба со стороны грузинского руководства до сих пор вызывает достаточно острую полемику среди аналитиков. Одни (в основном сторонники президента З. Гамсахурдиа) считают это решение единственно правильным в той ситуации. По мнению же других, напротив, данный шаг следует считать большой политической ошибкой З. Гамсахурдиа.

Нам представляется, что несмотря на действительно сложную политическую обстановку в Грузии, вызванную кризисом в т.н. «Южной Осетии», ситуация в Абхазии была не такой уж критической, чтобы идти на подобную беспрецедентную уступку и открыть дорогу к власти злейшему врагу Грузии и грузин, каковым, безусловно, проявил себя к тому времени В. Ардзинба. Но, с другой стороны, решение З. Гамсахурдиа нельзя оценивать слишком строго. Нам кажется, что грузинский лидер имел право попытаться использовать авторитет В. Ардзинба, как-то оторвать его от Москвы и дать ему шанс для политической самореализации в Абхазии. Совершенно ясно, что вместе с В. Ардзинба было бы легче повернуть к Грузии сепаратистов. Здесь, вроде, не было большого риска, так как на пороге были новые выборы Верховного Совета и если В. Ардзинба не оправдал бы доверия, можно было бы ему найти альтернативу. Однако вся беда в том, что З. Гамсахурдиа и его окружение, почему-то закрыв глаза на «подвиги» В. Ардзинба на антигрузинском фронте весной и летом 1991 года, вновь поддержали зарвавшегося сепаратиста, чем поневоле сами способствовали подготовке почвы для нанесения решающего удара единой грузинской государственности. Это уже было роковой ошибкой Звиада Гамсахурдиа.

Почти весь 1991 год я как бы находился в тени и спокойно занимался научно-педагогической деятельностью и лишь изредка подключался к общественно-политическим «баталиям». Как это было, например, в период принятия избирательного закона по выборам в Верховный Совет Абхазии. Как известно, летом 1991 г. руководство Грузии, после некоторого колебания, во избежание новых осложнений, и с целью обеспечения мира и межнационального согласия в Абхазии, проявило исключительное великодушие и пошло на неслыханные уступки. Было принято решение согласиться на требование сепаратистских кругов и узаконить численное превосходство абхазов над грузинами в верховном органе власти Абхазии. 9 июля 1991 г. закон о выборах в Верховный Совет Абхазской АССР был официально принят и на его основе, указом Президиума Верховного {112} Совета Абхазской АССР от 20 июля 1991 г. была создана центральная избирательная комиссия по выборам депутатов Верховного Совета Абхазской АССР.

По новому избирательному закону устанавливались дискриминационные для подавляющего большинства многонационального населения Абхазии квоты: 28 депутатских мест получали представители абхазской национальности (они тогда составляли около 17% всего населения автономной республики), 26 депутатских мест грузины (составляющие около 45% всего населения) и 11 депутатских мест представители некоренных жителей (русских, армян, греков и т.д. – всего около 35 % населения) Абхазии. Нельзя сказать, что квотированное представительство абхазов в верховном органе власти Абхазии было некой новацией, прежде не имевшей прецедента. Такая практика имела место в советское время. Так, в Верховном Совете Абхазской АССР избранном в 1985 году, абхазы как раз имели на два депутата больше, чем грузины. Более того, ещё в 1919 г. из 40 депутатов Народного Совета Абхазии, избранного, по утверждению некоторых сепаратистски настроенных абхазских историков (в частности С. З. Лакоба), в условиях якобы грубого давления на население со стороны т.н. «грузинского оккупационного режима», 18 были абхазами, 16 – грузинами, а остальные 6 мест получили представители иных национальностей. Следует особо отметить, что такое большое представительство абхазов в основном было обеспечено благодаря дальновидной и доброжелательной политики правящей социал-демократической партии Грузии, одержавшей на выборах Народного Совета Абхазии убедительную победу. Так вот, из 27 депутатов, прошедших в парламент Абхазии в 1919 г. по списку социал-демократической партии Грузии, абхазов было 12, а грузин – всего лишь 10; представителей других национальностей (русские, армяне, греки) – 5.

Такой подход со стороны руководства Грузии сохранился и в последние десятилетия существования СССР, когда, как уже было отмечено, абхазы по-прежнему имели численное превосходство над грузинами в парламенте Абхазии. Чего стоит один только тот факт, что около 20 депутатов абхазов Верховного Совета предпоследнего (1985 г.) созыва были избраны в избирательных округах, где подавляющее большинство составляли грузины. Т.е. и в 1919 году, и в советское время, благодаря доброй воли центрального грузинского руководства и грузинского населения Абхазии, без всяких официальных юридических механизмов, как бы путём «демократических» выборов, обеспечивалось абхазам, так сказать, народу давшему на{113}звание республике – «титульной нации», гарантированное большинство в парламенте. Однако после 1989 года, когда постепенно демократические процессы становились нормой жизни, сепаратистски настроенные круги совершенно обоснованно стали опасаться, что при демократических выборах они не смогут получить гарантированное большинство в верховном законодательном органе автономной республики и тем самым потеряют рычаги власти. Поэтому они, чуть ли не в ультимативной форме, потребовали юридического закрепления в законе о выборах своей квоты, на что дали согласие руководство Грузии и лично президент З. Гамсахурдиа.

Решение грузинского руководства отказаться от проведения демократических выборов в Абхазии и узаконить численное превосходство абхазов над грузинами в парламенте Абхазии вызвало довольно бурную реакцию в обществе. Оппозиция однозначно восприняла данное решение как оскорбление национального достоинства грузин и обвинила З. Гамсахурдиа и его окружение в предательстве. Со своей стороны власти и поддерживавшие президента З. Гамсахурдиа силы, энергично, порой даже проявляя излишнюю агрессивность, стали отстаивать правильность принятого решения и объясняли это, прежде всего, необходимостью смягчить напряжённость в Абхазии и не дать Кремлю повода для развязывания там кровавого конфликта. Более того, учитывая, что «в новый избирательный закон были заложены предусмотренные конституцией… защитные механизмы, которые мыслились правовым гарантом недопущения выхода Абхазии из Грузии», авторы и апологеты закона о выборах в Верховный Совет Абхазии, даже после того, что произошло в 1992-1993 гг., упорно отстаивают правильность тогдашнего решения З. Гамсахурдиа, и по сей день считают данный компромисс с абхазской стороной чуть ли не гениальным шагом президента Грузии.

Несмотря на то, что я и тогда считал (да и теперь считаю) выборы в верховный орган власти Абхазии по заранее установленным квотам почти безальтернативными (хотя более приемлемым мне представляется проведение демократических выборов и уж потом установление высокого кворума при вынесении важнейших решений), тем не менее, ни в коем случае не могу оправдать решение З. Гамсахурдиа и его окружения об официальном возведении в ранг закона преимущественного права абхазов иметь гарантированное численное превосходство над грузинами в парламенте автономной республики. Максимум уступки, на которые могли (и может быть, даже должны были) пойти власти Грузии тогда, это соблюдение соотно{114} шения 50 на 50. Т.е. можно было предложить равное представительство грузин и абхазов в высшем органе власти Абхазии и не более.

Этим было бы подчёркнуто, что, несмотря на значительное численное превосходство грузин над абхазами, грузинская сторона проявляла добрую волю, не стремилась путём демократических выборов обязательно заполучить большинство мест в парламенте, со всеми вытекающими отсюда последствиями, и предлагала им наравне управлять автономной республикой. Установлением же квоты 28-26 в пользу абхазов грузинское руководство фактически официально признало, что Абхазия действительно является родиной одних абхазов, которые как полноправные хозяева своей земли и должны иметь монопольные права на управление Абхазией. В то же время, грузины, которые вопреки голословным и безосновательным утверждениям наших оппонентов, не в меньшей степени, а может быть и даже в большей, являются коренным, аборигенным населением Абхазии, официально объявлялись второстепенными жителями региона.

Вот это было уже действительно оскорблением для 250-тысячного грузинского населения Абхазии, которое в одночасье превратилось в изгоев в своём же Отечестве. По нашему глубокому убеждению, рассматривать данное решение как оправданный компромисс, в корне неверно. Это уже было не только политической, но и историографической и идеологической капитуляцией. Несмотря на подобный критический настрой, я всё же не стал выступать против официального курса Тбилиси и фактически поддержал новый (правда несколько откорректированный) проект избирательного закона и даже принял активное участие в подготовке митинга протеста 9 августа 1991 г.

Необходимость проведения митинга было вызвано деструктивными действиями абхазской стороны. Избирательный закон ущемлял права коренного грузинского населения не только потому, что абхазы должны были иметь в парламенте на два депутатских места больше, чем грузины. Это было только полбеды. Как уже было отмечено, такое превосходство абхазы имели и раньше. Но на этот раз, в отличие от практики советской эпохи, абсолютное большинство абхазских депутатов должны были быть избранными исключительно в контролируемых абхазами избирательных округах. И главное, избирательные округа были распределены весьма неравномерно.

Для того, чтобы грузины не смогли провести в парламент неугодных сепаратистским кругам абхазских деятелей, абхазская сторона потребовала для малонаселённых (в основном абхазами) районов почти столько же избирательных округов, сколько предназна{115}чалось для густонаселённых р-нов. В результате, получилось, что ткварчельские избиратели (всего 14 тысяч человек) избирали 8 депутатов – абхазов, а гальские избиратели (50 с лишним тысяч человек) – всего лишь 9 депутатов – грузин; а в Гаграх (где было 22 тысячи грузинских избирателей) – 4 депутата; 42 тысячи грузинских избирателей г. Сухуми также должны были избрать всего лишь 3 депутатов грузин (кстати, в одном округе победитель так и не был выявлен), тогда как абхазы (число избирателей всего около 14 тысяч) также имели три округа, где баллотировались только абхазы. Вместе с тем, примерно такое же число грузинских избирателей Гудаутского р-на вообще было лишено права иметь своего депутата.

Подобное распределение избирательных округов возмутило даже тех грузинских политиков (из ближайшего окружения президента З. Гамсахурдиа), которые были «творцами» нового избирательного закона. Именно они и организовали 9 августа 1991 г. многотысячный митинг протеста в Сухуми на центральном стадионе. Самое примечательное то, что для участия в этой акции из Тбилиси прибыла представительная делегация, куда входили председатель комиссии Верховного Совета Грузии Темур Коридзе, министры внутренних дел и здравоохранения Грузии Дилар Хабулиани, Манана Дзодуашвили и другие. Они, в сопровождении депутатов Верховного Совета Грузии из Абхазии – Нугзаром Мгалоблишвили, Ревазом Кемулария, и некоторых других грузинских руководящих работников автономной республики, а так же местных активистов блока «Круглый стол – Свободная Грузия», вышли на беговую дорожку стадиона и обратились с пламенными речами к собравшимся.

В своих выступлениях они клеймили В. Ардзинба и его команду за принятие апартеидного избирательного закона. Один из них (Т. Коридзе) договорился даже до того, что объявил В. Ардзинба учеником Э. Шеварднадзе, от которого он якобы в тайне получал инструкции и натравливал его против нового руководства Грузии. Можно подумать, что В. Ардзинба вопрос о принятии унижающего национальное достоинство коренного грузинского населения Абхазии избирательного закона обговаривал не с ближайшим окружением президента З. Гамсахурдиа, а с бывшим министром иностранных дел СССР. Т.е. вместо того, чтобы вести деловую полемику с сепаратистами и в прямом диалоге с ними добиться желаемого результата, представители высшего эшелона властей Грузии, к сожалению, предпочитали разговаривать на языке митингов.

В 1990-1991 гг. я постоянно старался наладить отношения с моими абхазскими коллегами. Помню, тогда мои книги и авторефе{116}рат докторской диссертации с дарственной надписью я послал многим из них, в том числе и Алеко Гварамия, который однажды случайно встретив меня в здании Верховного Совета, с далека крикнул: «Зураб ты уже стал рдоктором (это слово он произнёс по-абхазски). Молодец, поздравляю!». Скажу откровенно, мне это было очень приятно. Между прочем,
это была не первая наша встреча с А. А. Гварамия после трагических дней 1989 г. Летом 1990 г. в Абхазию прибил Святейший и Блаженнейший Католикос-Патриарх всея
Грузии Илия II, которому в Сухуми был устроен торжественный приём.

В честь Католикоса-Патриарха Митрополит Цхумо-Абхазский, владыка Давид дал ужин в ресторане турбазы им. XV съезда ВЛКСМ, на котором присутствовали видные деятели абхазской научной и творческой интеллигенции во главе с Ш. Д. Инал-ипа и А. А. Гварамия. Во время ужина мы с Алеко Алексеевичем обменялись дружественными приветствиями. Все мы были в восторге от этой встречи, будучи уверенным, что благодаря стараниям духовного лидера Грузии лёд может тронуться. Но на следующий же день нас ожидало глубокое разочарование – эскорт Католикоса-Патриарха по дороге в Лыхны был грубо остановлен экстремистский настроенной толпой у входа в Гудаутский р-он. Была реальная угроза физической расправы и Патриарху пришлось отказаться от дальнейшего следования. Вот наглядный пример, кто накалял обстановку в Абхазии. Как говорится, комментарии излишни.

События трагической зимы 1991 г. – государственный переворот в Тбилиси, в результате которого Президент З. Гамсахурдиа был смещён и власть в стране в свои руки взял Военный Совет во главе с Тенгизом Китовани и Джабой Иоселиани (главой временного правительства стал Т. Сигуа – бывший премьер-министр Республики Грузия) и последовавшее за ним обострение политической ситуации по всей Грузии вынудили меня выйти из «подполья». Центр тяжести противостояния переместился в Западную Грузию – в Мегрелию. Неспокойно было и в Абхазии, где у первого президента Грузии было достаточно много сторонников среди грузинского населения. Отдельные лидеры местной организации блока «Круглый Стол – Свободная Грузия» почти в ультимативной форме потребовали от грузинской общественности выступить против нового руководства страны.

В авангарде этой кампании встал Сухумский филиал Тбилисского государственного университета, ректором которого всё ещё оставался проф. Ф. Г. Ткебучава, получивший, как известно, в первом национальном правительстве портфель министра связи страны. Руководство вуза и ближайшее окружение ректора делали всё для {117}того, чтобы превратить университет в главный штаб пропрезидентских сил в Абхазии. Были предприняты даже шаги для отправки в Тбилиси студентов-добровольцев для обороны Дома Правительства. Призывы отдельных сотрудников вуза, в том числе, в первую очередь, мои, воздержаться от активного вмешательства в Тбилисские события на чьей-либо стороне, и попытаться примирить воюющие стороны, грубо пресекались сторонниками З. Гамсахурдиа.

8 января 1992 г. в Сухумском филиале ТГУ, по инициативе ректора вуза, состоялось собрание актива профессорско-преподавательского состава и студенчества, на котором было объявлено неповиновение Военному Совету и Временному правительству Республики Грузия, и единственной законной властью был признан Верховный Совет Абхазии. Мои и некоторых других участников собрания (нас было не так много) призывы, воздержаться от подобной постановки вопроса и не допустить самоизоляции от Тбилиси, не были услышаны. Более того, те сотрудники (в том числе в первую очередь – я) которые не проголосовали за резолюцию о неповиновении, фактически были объявлены «предателями» Родины, и началась их травля, как в коллективе, так и вне его. В частности, меня обвинили в сотрудничестве с КГБ.

Поводом подобного рода обвинений послужила полученная от «достоверных» источников (совершенно очевидно, что те, которые «добывали» эту информацию, сами были тайными агентами КГБ) информация о том, что якобы я предоставлял какие-то материалы главному карательному органу страны. На самом деле, я, как уже было отмечено, ещё с 1978 г. попал под «присмотр» Абхазской областной структуры службы безопасности, но особенно активно мной занялись с 1982-1983 гг. (в связи с моей «подрывной» деятельностью, о котором говорилось выше), когда меня начали неофициально «культурно» допрашивать сотрудники названного ведомства, в частности «прикреплённый» к нашему университету сотрудник Владимир Николаевич Ткачук. Во время частых «бесед» со мной Владимир Николаевич окончательно убедился в моей правоте и, что самое главное, «зауважал» меня как авторитета в области истории Грузии-Абхазии, потому позже (после того, как с меня были сняты всякие подозрения) неоднократно обращался ко мне за разъяснениями по разным «спорным» вопросам истории Грузии-Абхазии.

Более того, 2 раза (где-то в 1986-1987 гг.) Владимир Николаевич (который за это время успел со мной подружиться чисто по-человечески) попросил меня письменно изложить своё видение состояния современной историографии, с учётом того, насколько могли {118} обострить и так не простую ситуацию отдельные научные публикации. Я, конечно же, не увидел в этом ничего предрасудительного, так как то, что я должен был письменно представить, являлась абсолютно публичной информацией, которую мне без того приходилось тиражировать в различных аудиториях АГУ и вне его. Это и так давно было известно – именно за «разоблачение» и критику трудов абхазских коллег, натравливающих абхазов на грузин я и подвергался преследованию. Потому я охотно выполнил данную просьбу и составил своего-рода «экспертную записку», в которой перечислил те публикации абхазских историков, которые были направлены на разжигание антигрузинской истерии среди абхазского населения. Вместе с тем, не обошёл я без внимания и некоторые популистские публикации отдельных грузинских ура-патриотов.

Второй же документ, который был подготовлен мною – всего лишь рецензия на вышеуказанное учебное пособие по истории Абхазии, авторами которого являлись З. В. Анчабадзе, Г. А. Дзидзария и А. Э. Куправа, опять-таки с прогнозом, какие выводы из этого учебника могли тогда вызвать «накал страстей» в обществе. Я без особого труда указал на «спорные» вопросы. Главным образом это касалось раздела З. В. Анчабадзе, который, как это было показано выше, и на самом деле и вызвал негодование наших абхазских оппонентов. Вот я вся моя «агентурная» деятельность. Какого было разочарование моих недругов из стана звиадистских фанатов, когда я публично зачитал текст моей «экспертной записки» и документально показал всю необоснованность их грязных инсинуаций. К сожалению, этот урок не был учтён и некоторыми моими завистниками, которые, позже – уже в Тбилиси – (по указанию тогдашнего руководства Сухумского филиала ТГУ), вновь стали «ковыряться» в моём «тёмном прошлом» и очередной раз объявили меня «агентом КГБ». Однако, и на это раз, как и следовало ожидать, они потерпели полное фиаско.

Но вернёмся к событиям января-февраля 1992 г. Было совершенно очевидно, что стремление значительной части грузинского населения автономной республики отдалиться от Тбилиси, в условиях, когда сами абхазы и их лидер В. Ардзинба, и так, шаг за шагом, весьма последовательно демонстрировали своё неповиновение центральному руководству Грузии, самовольно, в нарушение конституции и действующего законодательства, принимая важнейшие нормативные акты, явно шло на руку сепаратистскому руководству Абхазии и, естественно, создавало серьёзную угрозу государственной целостности Грузии. {119}

К сожалению, эту очевидную опасность не замечали, или, может быть, не хотели замечать, «горячие головы» из сторонников свергнутого президента З. Гамсахурдиа, которые активно начали вести кампанию неповиновения населения Абхазии в отношении новых властей Тбилиси, чем придали дополнительный стимул для антиконституционных действий В. Ардзинба и он в нарушение 103-й статьи конституции Абхазской АССР, один за другим начал издавать Президиумом Верховного Совета (где он имел простое большинство – 5 против 4-х) незаконные нормативные акты. Так, 25 января 1992 г. было принято постановление «О действии законов и других законодательных актов на территории Абхазской Автономной Республики в связи с прекращением существования СССР», согласно которому «дискриминационно ограничивалось действие законов Республики Грузия». Также дискриминационным по отношению граждан Грузии было постановление Президиума Верховного Совета Республики Абхазия «О временном порядке прописки граждан на территории республики Абхазия», принятое 24 марта 1992 г.

Но правовой беспредел начался ещё раньше до избрания – на основе аппартеидного избирательного закона – нового Верховного Совета. Так, 2 июля 1991 г. В. Г. Ардзинба подписал постановление Президиума Верховного Совета Абхазской АССР «О Законе Республики Грузия «Об образовании Внутренних Войск – Национальной гвардии Республики Грузия», согласно которому данный закон признавался противоречащим Указу Президента СССР «О запрещении создания вооружённых формирований, не предусмотренных законодательством СССР…» и объявлялся «не имеющим юридической силы и не подлежащим исполнению на территории Абхазской АССР». 30 августа 1991 г. было принято Постановление Президиума Верховного Совета Абхазской АССР «О законах Республики Грузия «О денежно-кредитном регулировании в Республике Грузия», «О Национальном Банке Республики Грузия» и «О банках и банковской деятельности», в котором эти законы также были признаны противоречащими Законам СССР. Более того, принятие этих законов воспринималось как акт «грубейшего вмешательства в суверенные права Абхазии в части реализации ею возможностей в банковской деятельности, предоставленные союзным законодательством». Исходя из вышеизложенного, Президиум Верховного Совета Абхазии, законы принятые Верховным Советом Республики Грузия также объявлял «не имеющими юридической силы и не подлежащими исполнению на территории Абхазской АССР».

27 сентября 1991 г. Президиум Верховного Совета Абхазской {120} АССР специальным постановлением запретил исполнение некоторых актов Министерства Просвещения Республики Грузия. В тот же день, Президиум Верховного Совета Абхазской АССР принял постановление «Об обеспечении экономической основы суверенитета Абхазии», по которому Совету Министров автономной республики предписывалось «до 1 января 1992 года обеспечить передачу и принятие в ведение органов государственного управления Абхазской АССР предприятий, учреждений и организаций союзного и союзно-республиканского подчинения, находящихся на территории Абхазии». 27 сентября 1991 г. Президиум Верховного Совета Абхазской АССР принял ещё одно незаконное решение «О создании Абхазской республиканской таможенной службы, согласовав вопросы структуры штатов и деятельностей с Таможенным комитетом СССР». Этим, также как и другими актами, Президиум грубо нарушал 82-ую статью Конституции Республики Грузия, согласно которой законы Республики Грузия объявлялись обязательными и имеющими «одинаковую силу на территории автономной республики».

Особенно тревожным было постановление Президиума Верховного Совета Абхазии «О создании службы государственной безопасности Абхазии», принятое 27 ноября 1991 г. «В связи с упразднением КГБ СССР и его структурных подразделений в республиках». Было решено упразднить КГБ Абхазии и на его базе создать Службу государственной безопасности Абхазии. Отдельным пунктом было указано, что «финансирование деятельности Службы Государственной Безопасности Абхазии» должны были осуществлять «за счёт средств республиканского бюджета Абхазии». Это, ни больше, ни меньше, означало, что В. Ардзинба, полностью игнорируя центральное руководство Грузии, единолично подчинил себе Службу государственной безопасности.

Таким образом, как до избрания нового Верховного Совета, так и после него, В. Г. Ардзинба грубо нарушал конституцию автономной республики и через Президиум Верховного Совета принимал важнейшие нормативные акты. Однако правовой беспредел в Абхазии невиданных размахов достиг после упразднения СССР. Так, 29 декабря 1991 г. Президиум Верховного Совета Абхазской АССР принял постановление «О дислокации военных частей, учреждений пограничных и внутренних войск, сил ВМФ и внесение изменений в порядок их функционирования на территории Абхазии». В постановлении прямо указывалось, что «Воинские части, учреждения, пограничные, внутренние войска, силы ВМФ дислоцируются на территории Абхазии в соответствии с волей народа и консти{121}туции Абхазии. Их дальнейшее пребывание в Абхазии целиком и полностью относится к компетенции Верховного Совета Абхазии». Данным постановлением войсковые части 5482, 3697, «их имущества, техника и вооружение, а так же здания, сооружения» объявлялись собственностью Абхазии.

Как видим, при решении такого архиважного вопроса, как военное присутствие другого государства, в этом случае правопреемницы СССР – России, на территории Абхазской АССР, официально всё ещё признававшей себя в качестве части государства – Республики Грузия, полностью было игнорировано мнение руководства самого государства, и право его решения объявлялось прерогативой исключительно Верховного Совета Абхазской АССР, а военные объекты были признаны собственностью не государства в целом, а автономии.

Ещё более вызывающим было постановление Верховного Совета Абхазской АССР «О создании при председателе Верховного Совета Абхазии Временного Совета по координации деятельности и переподчинения воинских и милицейских частей, дислоцированных на территории Абхазии», принятое также 29 декабря 1991 г. В нём указывалось: «В связи с прекращением существования СССР и ликвидации союзных структур, в том числе и воинских частей союзного МВД, руководствуясь интересами многонационального населения Абхазии, создать при Председателе Верховного Совета Абхазии Временный Совет по координации деятельности и переподчинения воинских и милицейских частей, дислоцированных на территории Абхазии…».

Председателем Совета, естественно, был утверждён сам В. Ардзинба. В состав Совета вошли: полковник А. И. Аршба – первый заместитель министра ВД Абхазии (он стал первым заместителем председателя Совета); подполковник Л. Р. Гогжян (заместитель председателя Совета); полковник Т. Чкадуа – военный комиссар Абхазии, полковник С. П. Дбар – военный комиссар г. Сухуми, полковник Б. Г. Мирвелов – военный комиссар г. Гагра, Майор милиции А. Б. Клитов – командир воинской части 5482 и подполковник Г. К. Агрба. Не трудно догадаться, что этот Совет фактически был военным ведомством, своего рода прообразом министерства обороны. Примечательно и то, что из 8 членов совета 4 были абхазами, 3 – представителями некоренных национальностей и лишь только один – грузином (Т. Чкадуа). Вот как представлял В. Г. Ардзинба т.н. «многонациональное население Абхазии», в интересах которого он якобы и создал «Временный Совет». {122}

Образование «Временного Совета» совершенно обоснованно было признано как шаг на пути обретения военно-политического суверенитета Абхазии и создания собственной, независимой от Тбилиси, военной структуры. Поистине кощунственным, в первую очередь для 250-тысячного грузинского населения, составляющего, как известно, почти половину всего населения автономной республики, выглядели имевшиеся в постановлениях Президиума ВС Абхазской АССР ссылки на «волю народа» и «конституцию Абхазии».

На этом фоне, в Сухуми началось движение по консолидации грузинских национально-патриотических сил и созданию единого фронта, способного дать достойный отпор антиконституционному разгулу В. Ардзинба и его команды». Оно было инициировано, как говорится, «сверху». Главным инициатором нового движения был министр внутренних дел Абхазии Гиви Ломинадзе, который к этому времени стал ведущей политической фигурой среди грузинской номенклатуры. В новое движение была вовлечена почти вся грузинская политическая элита Абхазии, министры, депутаты и т.д., а также представители научной и творческой интеллигенции, руководители предприятий. Новое движение получило название «Прогрессивно-демократического союза Абхазии» (ПДС). После соответствующей подготовительной работы, 11 марта 1992 г. в Сухуми, в клубе им. А. М. Горького состоялся учредительный съезд Прогрессивно-демократического союза Абхазии. Выступление с официальным докладом о целях и задачах нового общественного движения было поручено мне. На съезде присутствовали сторонники свергнутого президента З. Гамсахурдиа, которые тщетно пытались внести диссонанс в его работу, требуя от участников осуждения т.н. «Тбилисской хунты». Председателем новой общественной организации стал заместитель министра внутренних дел Абхазии Алеко Ломинеишвили, которому было предложено оставить занимаемую должность в МВД. В состав руководящего ядра наряду с Гурамом Маглакелидзе, Шамилем Цхведиани, Мурманом Берия, Александром Берулава и др. был включен и я.

Создание нового общественного движения, претендующего на роль консолидирующей силы грузинской общественности, было воспринято как событие большого политического значения, и не только в масштабе Абхазии. Симптоматично, что грузинское телевидение сочло нужным показать видеозапись съезда, что позволило широким кругам общественности страны ознакомиться с целями и задачами Прогрессивно-Демократического Союза Абхазии. Новая общественно-политическая организация сразу же начала активную {123} информационно-идеологическую работу по разоблачению деструктивных, антигосударственных действий сепаратистского руководства Абхазии. Были изданы «Информационные бюллетени» на русском и грузинском языках, в которых были опубликованы материалы (в их подготовке я принимал самое активное участие), дискредитирующие, по мнению В. Ардзинба и его окружения, Верховный Совет и, особенно, его абхазскую депутацию. Поэтому срочно были приняты меры по запрещению издания «Информационного бюллетеня» ПДС. По поручению В. Ардзинба, заместитель председателя Верховного Совета Абхазии А. Г. Тополян даже официально потребовал от прокурора автономной республики Анри Джергения, привлечь к уголовной ответственности (за попытку «дискредитации Верховного Совета, особенно его состава и руководства абхазской национальности») издателей «Информационного бюллетеня» и руководства ПДС, в том числе, конечно и меня.

Прокуратура действительно занялась выполнением данного поручения руководства парламента, однако из этого ничего не вышло, так как было совершенно очевидно, что заведение уголовного дела против политических оппонентов В. Ардзинба и его команды могло вылиться в крупный политический скандал. Да и само т.н. «уголовное дело» было бы явно сфабриковано и не имело бы никакой перспективы для сепаратистского руководства Абхазии, так как в материалах «Информационного бюллетеня» приводились неопровержимые факты, подтверждавшие антигосударственные действия сепаратистов, по своей сути угрожавшие государственной безопасности Грузии. Для наглядности можно привести факт отправки абхазских «боевиков» (официально бойцов из т.н. «полка внутренних войск» Верховного Совета Абхазии) в Грозный для прохождения «военно-политической подготовки» и приобретения военных навыков. Кстати, об этом стало известно по Абхазскому телевидению из уст одного из идеологов абхазского сепаратизма, депутата ВС Абхазии, всё того же проректора АГУ доц. О. Н. Дамения, который фактически похвастался перед теле аудиторией тем, что абхазские ребята прошли хорошую подготовку за пределами республики.

Через некоторое время, по инициативе Прогрессивно-демократического союза, началась подготовка объединительного съезда грузинской общественности Абхазии. И в этом я также активно участвовал и был включён в состав Совета Национального Единства (СНЕ) созданного по решению съезда (он прошёл 9 мая 1992 г.). Это был координирующий орган, куда на паритетных началах вошли все существовавшие в Абхазии грузинские общественные, политиче{124}ские, профессиональные и творческие организации, за исключением политических организаций входивших в блок «Круглый Стол – Свободная Грузия», которые демонстративно отказались от сотрудничества со вновь созданным Советом.

В Совет Национального Единства вошли некоторые депутаты Верховного Совета Абхазии, лидеры политических партий и общественно-политических движений, руководители региональных профессиональных организации, руководители крупных предприятий, отдельные видные деятели научной и творческой интеллигенции: Гено Адамия, Мурман Берия, Вахтанг Векуа, Гурам Габескирия, Дуду Гулордава, Димитри Джаяни, Джано Джанелидзе, Ким Джачвлиани, Марине Джгамадзе, Александр Джикия, Вахтанг Джорджикия, Василий Кадинец, Борис Какубава, Гено Каландия, Юрий Квачахия, Торнике Киланава, Зураб Кокая, Джони Латария, Гиви Ломинадзе, Алеко Ломинеишвили, Гурам Маглакелидзе, Наполеон Месхия, Гиви Мешвелиани, Александр Микадзе, Александр Москаленко, Тамаз Надареишвили, Зураб Нароушвили, Зураб Папаскири, Малхаз Патарая, Мераб Пация, Вахтанг Пруидзе, Давид Рогава, Мурман Схулухия, Шамиль Цхведиани, Шалва Цулеискири, Отар Чарквиани, Жанна Челидзе, Темур Чилачава, Темур Шенгелия, Джани Эзугбая и др.

Совет Национального Единства первоначально вроде бы должен был выполнять функции всего лишь совещательного органа, однако, со временем, его авторитет значительно вырос и он превратился в своего рода «общественный парламент», решения которого фактически становились обязательными для грузинской депутации в верховном органе власти Абхазии. Потому члены СНЕ, в том числе и я, наравне («де-факто») с депутатами Верховного Совета принимали активное участие в политических «баталиях» с абхазской стороной. Хочу вспомнить одно из таких «рандеву», в котором я принял самое активное участие и очередной раз столкнулся «лбами» с нашими абхазскими оппонентами.

5 мая 1992 г. на сессии Верховного Совета абхазская депутация заблокировала избрание на пост председателя Совета министров Г. Н. Ломинадзе представленного грузинской депутацией, чем растоптала т. н. «джентльменские договорённости», согласно которым грузинская депутация должна была безоговорочно поддержать на высшем посту автономной республики – на должность председателя Верховного Совета – избранника абхазской депутации, а она со своей стороны в ответ была обязана аналогично поступить при назначении грузинского кандидата на посту главы исполнительной вла{125}сти – председателя совета министров.

Грузинские депутаты честно сдержали слово и почти единогласно поддержали кандидатуру В. Г. Ардзинба, хотя он меньше всех пользовался симпатией грузинского электората. Однако, абхазская сторона не оценила должным образом этот шаг доброй воли грузинской депутации и когда на пост председателя Совета министров была предложена кандидатура Г. Н. Ломинадзе, она её заблокировала (всякие разглагольствования о том, что Г. Ломинадзе якобы не прошёл исключительно по вине грузинской депутации – так это пишет, в частности, Важа Зарандия, назначенный тогда в место Г. Ломинадзе [см.: В. Зарандия. Как это было. Открытое письмо незнакомцу (грузинскому историку Зурабу Папаскири). – газ. «Нужная». № 44, 16.11.2010; №46, 30.11.2010] – лишено всякого основания. Но это было ещё полбеды. В. Г. Ардзинба, полностью игнорируя мнение грузинской депутации, Верховному совету предложил кандидатуру до этого ничем себя не проявившего Важи Зарандия, человека полностью лишённого грузинского национального менталитета.

Назначение Важи Зарандия на предназначенный для грузин самый высокий государственный пост, конечно, было неслучайным. Сепаратисты и до этого всегда стремились выдвигать на т.н. «грузинские должности» тех грузин, национальное самосознание которых не выходило за рамки отметки в графе «национальность», т.е. оно фактически приравнивалось к нулю. Да и в профессиональном плане они подбирали отнюдь не лучших. Предпочтение всегда отдавалось ничем не отличавшимся в профессиональном и общественном отношении середнякам, послушным работникам, которые молча исполняли все капризы абхазских руководителей. Эта тенденция стала особенно заметной после «революции» 1978 г. Так сформировалась грузинская партийно-хозяйственная номенклатура, которая, к сожалению, в нужный момент, не смогла дать ярких лидеров-патриотов, способных достойно отстаивать общенациональные интересы в полемике с абхазской политической и интеллектуальной элитой.

Эти действия председателя Верховного Совета Абхазии однозначно показывали, что с его стороны началась неприкрытая узурпация власти. Потому грузинский политический истеблишмент спохватился и в категорической форме потребовал отмены незаконного решения Верховного Совета о назначении В. Зарандия. Со своей стороны и в окружении Ардзинба созрело мнение, что надо идти на встречу требованию грузин и оно само выступило с инициативой пересмотра решения Верховного Совета о назначении Важи Заран{126}дия на пост главы правительства.

Грузинской стороне было предложено дать своего кандидата на этот пост. По этому вопросу в кабинете первого заместителя Председателя Совета Министров Абхазии Сергея Багапша состоялись переговоры между представителями абхазской депутации и объединённой делегации грузинского депутатского корпуса и Совета Национального Единства. С абхазской стороны на встрече принимали участие депутаты Верховного Совета: Зураб Ачба, Олег Дамения, Леонид Лакербаия, Константин Озган, Давид Пилия; с грузинской – депутаты Верховного Совета: Ким Джачвлиани и Наполеон Месхия, а также члены Совета Национального Единства: Торнике Киланава, Шалва Цулеискири и я. Вёл встречу С. Багапш. На встрече абхазской стороне были предъявлены вполне обоснованные претензии по поводу правового произвола совершённого 5 мая 1992 г. при назначении председателем Совета Министров Важи Зарандия.

Абхазская сторона, как ни странно, признала свою ошибку и выразила готовность исправить её на ближайшем же пленарном заседании Сессии Верховного Совета Абхазии. Однако абхазы тут же заявили, что они не намерены голосовать слепо за любого кандидата, кого выдвинет грузинская сторона на этот пост. Один из членов Абхазской делегации, депутат З. Ачба, даже дошёл до того, что прямо продиктовал те необходимые качества, которыми должен был обладать представленный грузинской стороной на пост премьера кандидат. Т.е. получалось, что грузинская сторона не имела полную свободу при выборе своего кандидата, тогда как абхазы, как уже было отмечено, во время избрания председателя Верховного Совета имели такую привилегию и они, без всяких оговорок со стороны грузин, успешно реализовали её, избрав на этот пост крайне неугодного грузинам В. Ардзинба.

Между мной и З. Ачба (отчасти и К. Озган, остальные члены абхазской делегации молча следили) развернулась острая полемика, во время которой я выложил всё, что думал о нечестном поведении абхазской депутации. Во время полемики я как-то спросил Зураба: «Вы, благодаря дискриминационному по отношению грузинского населения избирательному закону, получили простое большинство в Парламенте, что было бы, если вам не удалось бы выиграть выборы в тех участках, которые были предназначены для некоренных национальностей и не сохранили бы то преимущество, которое вам давал закон, т.е. не получили бы те лишние – 2 места, которым вы манипулируете?» З. Ачба без раздумья ответил: «тогда была бы война». Этот ответ меня ошарашил. Чего надо было ждать от других {127} «воинствующих» деятелях, когда это говорил человек отнюдь не радикальных взглядов. И после всего этого кто-то ещё скажет, что грузины начали войну!

В разгар этой полемики, когда, проявив неуступчивость, я (при активной поддержке со стороны Ш. Цулеискири), категорически потребовал от абхазов обязательного выполнения одного из главных условии «джентльменского соглашения», и принципиально поставил вопрос о безоговорочном утверждении на посту председателя Совета Министров любого представленного грузинской стороной кандидата, пусть даже самого Г. Ломинадзе, вдруг, совершенно неожиданно для всех, буквально сорвался с места Н. Месхия и «обрушился» на меня: «ты, что это себе позволяешь, когда я здесь сижу». Я был крайне удивлён и никак не мог понять причину его возмущения. Но потом всё стало ясно: оказывается, в то время одна группа депутатов грузинской фракции Верховного Совета на посту Председателя Совета Министров выдвигала именно его кандидатуру (я тогда об этом ничего не знал), и, в надежде понравиться абхазам, Н. Месхия фактически устроил скандал, тем самым не дав возможность другим членам грузинской делегации добиться желаемого максимального результата, т.е. получить принципиальное согласие абхазской стороны без всяких условии утвердить на посту премьера любого кандидата, которого выдвинет грузинская депутация. Следует отметить, что демарш Н. Месхия и последовавший за ним словесная перепалка «на высоких тонах» между мной и зарвавшимся депутатом не понравились даже некоторым участникам встречи с абхазской стороны, один из них (точно не помню, то ли С. В. Багапш, то ли Д. Г. Пилия) подошёл ко мне и с сожалением сказал примерно следующее: «Ну что, Зураб, как вы (т.е. мы – грузины – З.П.) на глазах у оппонентов могли перессориться между собой».

Итогом всего этого стало то, что переговоры фактически были сорваны и вопрос о замене Важи Зарандия на посту Председателя Совета Министров другим, уже предложенным грузинской депутацией кандидатом, больше не поднимался. А это означало, что правительство автономной республики по-прежнему оставалось под полным и неограниченным диктатом самого В. Ардзинба и его ближайшего окружения. На этом факте я заострил внимание лишь для того, чтобы ещё раз воочию показать, насколько губительной была любая разобщённость среди грузин и как искусно использовали эти внутригрузинские противоречия сепаратисты.

Я об этом говорю с большой болью ещё потому, что до того к Н. Месхия, известному не только в Абхазии врачу-нейрохирургу, я {128} относился с большим уважением. Да, к тому же, у меня был ещё дополнительный «стимул» – в мои жилах, как уже отмечалось выше, течёт Месхиевская кровь со стороны бабушки (по отцу), которая меня воспитала, а своим становлением как учёного-историка я всецело обязан моему учителю – вышеупомянутому Шота Амбаковичу Месхия.

В качестве члена Совета национального единства я принимал активное участие и в других мероприятиях, проводимых под эгидой этой общественно-политической структуры. Так, например, в начале июня 1992 г. из Сухуми в Москву вылетела делегация грузинской депутации Верховного Совета Абхазии и Совета Национального Единства под руководством первого заместителя председателя Верховного Совета Тамаза Надареишвили. В состав делегации входили депутат Верховного Совета Абхазии Гиа Гвазава, заместитель министра внутренних дел Абхазии Мераб Гамзардия, члены Совета Национального Единства Темур Шенгелия, редактор «Информационного бюллетеня» Прогрессивно-Демократического Союза Абхазии Александр Берулава и я. В Москве, в посольстве Грузии, делегация провела пресс-конференцию, которая вызвала большой интерес масс-медии. В тот же вечер все ведущие телекомпании, в том числе оба центральных канала российского телевидения оперативно передали исчерпывающую и достаточно объективную информацию об этой пресс-конференции.

Т. Надареишвили и члены делегации (в том числе и я) довольно обстоятельно осветили сложившуюся в автономной республике взрывоопасную ситуацию, ознакомили присутствовавших с предысторией грузино-абхазского противостояния. В моём выступлении, в частности, было обращено внимание на деструктивную и провокационную роль т.н. «Конфедерации Горских Народов Кавказа»; особо было отмечено, что эта организация вредит не только Грузии, но своими антирусскими призывами (как оказалось, антироссийские лозунги, иногда звучавшие в то время из уст лидеров Конфедерации: Муссы Шанибова и особенно Юсуфа Сосламбекова – были лишь ширмой, на самом же деле единственной целью т.н. «Конфедерации» с самого начала было не «освобождение» народов Кавказа от российского гнёта и образование единого мусульманского государства на Северном Кавказе, куда они включали и Абхазию, а создание мощного антигрузинского фронта) может обострить обстановку и на Северном Кавказе. Пресс-конференция имела большой резонанс. Она была записана и полностью показана по грузинскому телевидению. {129}

Я принимал участие в переговорах между абхазской грузинской сторонами, которая имело место в конце июня. К тому времени ситуация в Сухуми крайне обострилась, что было вызвано очередным незаконным кадровым решением В. Ардзинба – освобождением Г. Н. Ломинадзе с поста министра внутренних дел и назначением на его место Александра Анкваба. Данное решение Председателя Верховного Совета Абхазии было незаконным, так как, по действующему законодательству, смещение и назначение министра внутренних дел автономной республики должны были происходить с согласия Министерства внутренних дел Грузии, а такого согласия со стороны Тбилиси не было (более того, позже, когда вокруг этого факта накалились страсти, министр внутренних дел Грузии Р. Гвенцадзе направил письмо в Верховный Совет Абхазии «с предложением восстановить статус-кво и в дальнейшем следовать законности»).

Всё это происходило на фоне антиправительственного путча в Тбилиси 24 июня 1992г., чем воспользовались В. А. Ардзинба и его окружение. В разгар кризиса в Тбилиси, по приказу Председателя Верховного Совета Абхазии, боевики из т.н. «Полка ВВ Верховного Совета» атаковали здание Министерства Внутренних дел Абхазии, силой заняли помещение Министерства ВД и посадили в кресло министра А. Анкваба. Одновременно, сторонники свергнутого президента Грузии собрались на площади Конституции в г. Сухуми. Готовилось их нападение на турбазу им. XV съезда ВЛКСМ, где была размещена штаб-квартира Совета Национального Единства. Но провал вооружённого мятежа в Тбилиси не позволил сторонникам З. Гамсахурдиа осуществить свой план. В результате, очередным проявлением внутригрузинского противостояния не преминул воспользоваться В. Ардзинба, «под предлогом защиты общественного порядка», он мобилизовал дополнительные вооружённые подразделения, которые взяли под свой контроль «здания Верховного Совета и Совета Министров, центральные магистрали, улицы и площади города». В ответ, фракция Верховного Совета «Демократическая Абхазия» сделала достаточно резкое заявление, в котором открыто обвинил В. Г. Ардзинба в установлении диктатуры и тоталитарного режима.

В этой ситуации Государственный Совет Грузии, исполнявший в то время функции высшего органа власти страны, принял решение начать диалог с абхазским руководством. В Сухуми была направлена представительная делегация Госсовета в составе Левана Алексидзе, Ивлиана Хаиндрава, Давида Бердзенишвили, Вахтанга Хмаладзе, министра юстиции Джони Хецуриани и др. На встрече, которая прошла в зале заседания Президиума Верховного Совета {130} Абхазии, с абхазской стороны присутствовали депутаты Верховного Совета: Энвер Капба, Анри Джергения, Сергей Шамба, Зураб Ачба, Натела Акаба, Даур Барганджия. Накануне делегация Госсовета Грузии встречалась с членами Совета Национального Единства, который счёл нужным для участия в переговорах с абхазской стороной дополнительно выделить членов Совета: Малхаза Патараия, Темура Шенгелия и др. В состав делегации был включен и я. Встречу открыл В. Ардзинба, который, после краткой вступительной речи, напав на Левана Алексидзе и обвинив грузинское руководство, демонстративно покинул зал заседания и поручил ведение переговоров своим «соратникам».

На встрече Л. Алексидзе и Дж. Хецуриани, от имени руководства страны, заверили абхазскую сторону в том, что грузинское правительство готово пойти на любое повышение статуса Абхазии в рамках единого государства, но это официально может оформить лишь после проведения парламентских выборов, которые были назначены на 11 октября 1992 г. Речь шла о возможном преобразовании Грузии в федеративное государство, где Абхазия стала бы особым субъектом с максимальными правами на самоуправление. Следует отметить, что среди членов абхазской делегации не было полного единства взглядов. В то время, как З. Ачба, Э. Капба и А. Джергения вроде бы допускали установление между Тбилиси и Сухуми федеративных отношений, С. Шамба, явно с подачи В. Ардзинба, подчёркивал, что это было мнение не всей делегации. Было совершенно очевидно, что В. Ардзинба и его окружение нагнетали обстановку и шли на открытую конфронтацию с центральной властью Грузии с поощрения Москвы, где всё больше набирала темпы антигрузинская пропагандистская кампания.

Но грузинские национально-патриотические организации Абхазии, во избежание кровавой развязки, требовали от Тбилиси принятия более решительных мер для обуздания сепаратистов. В качестве одной из таких предупредительных мер считалось создание структурного подразделения министерства обороны Грузии с постоянным размещением в Абхазии. Особенно активно на этом настаивало наиболее радикальное крыло Совета Национального Единства во главе с Борисом Какубава (в этом вопросе я не был уж так категоричен и занимал более менее умеренную позицию). По его инициативе, в Тбилиси, для встречи с высшим руководством страны, прибыла объединённая делегация грузинской фракции Верховного Совета Абхазии и Совета Национального Единства, в состав которой входили депутаты Верховного Совета: Наполеон Месхия, Ким {131} Джачвлиани, Этери Астемирова; члены Совета Национального Единства: Гурам Габескирия, Гиви Мешвелиани, Димитри Джаиани, Василий Кадинец, Александр Москаленко, Малхаз Патарая, Марине Джгамадзе и я.

Делегацию принял председатель Госсовета Э. Шеварднадзе. В обсуждении злободневных вопросов, поставленных членами делегации, активное участие приняли премьер-министр Республики Грузия Тенгиз Сигуа, первый заместитель председателя правительства и министр обороны Тенгиз Китовани, секретарь Госсовета Вахтанг Гогуадзе, член Госсовета Рауль Куправа и др. Во время встречи мне (наряду с другими членами делегации) пришлось выступить довольно хлёстко. В частности, я «обрушился» с критикой на руководство Грузии, обвинив официальный Тбилиси в нерешительности. Особенно досталось самому Э. А. Шеварднадзе, которому к тому же я напомнил события конца 70-х – I половины 80-х годов XX века, когда он, закрыв глаза на разгул националистической пропаганды среди абхазского населения, осуществляемой в первую очередь, абхазским телевидением (детищем Постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР, вещавшем только на абхазском и русском языках), фактически, дал зелёный свет дальнейшему укреплению позиций сепаратистов. Встреча, которая длилась более 5 часов, завершилась на довольно оптимистической ноте и члены делегации возвратились в Сухуми с надеждой на то, что центр более серьёзно займётся проблемами Абхазии.

Однако в Тбилиси всё же предпочитали действовать осторожно. Более того, руководство Грузии даже пошло на признание моноэтнической «Абхазской Гвардии». В Сухуми по этому вопросу состоялись переговоры между В. Ардзинба и министром обороны Грузии Т. Китовани. Речь шла о т.н. «двойном подчинении» «Абхазской Гвардии». Т.е. Т. Китовани предлагал абхазской стороне объединить полк ВВ Верховного Совета Абхазии и грузинский батальон, расположенный на турбазе им. XV съезда ВЛКСМ в одно подразделение, поставить во главе этого подразделения полковника Виктора Какалия – командира «Абхазской Гвардии», и, сохранив подчинённость Верховному Совету Абхазии, формально ввести его в структуру министерства обороны Грузии.

Параллельно с переговорами с В. Ардзинба, этот вариант обсуждался и на расширенном заседании Совета Национального Единства. С предложением Т. Китовани аудиторию ознакомил первый заместитель министра обороны Грузии, генерал-лейтенант Леван Шарашенидзе. Он буквально просил членов Совета поддержать {132} министра. Однако в то время идея двойного подчинения военного подразделения представлялась немыслимой и она была воспринята как своего рода капитуляция центра перед сепаратистами. В выступлениях членов Совета (в том числе и моём) прозвучало категорическое требование отказаться от этого плана. Б. Какубава даже открыто пригрозил, что приедет в Тбилиси и в знак протеста перекроет проспект Руставели. В результате, Т. Китовани пришлось отказаться от этой идеи. Спустя 18 лет, мне представляется, что занятая тогда Советом Национального Единства непримиримая позиция, может быть, была ошибочной и что, возможно, грузинская сторона тогда, поддавшись эмоциям, упустила шанс избежать провокацию 14 августа.

Тем временем, на ситуацию в Абхазии оказывали влияние и процессы, протекавшие в Самегрело, где власти не справлялись с вылазками вооружённых сторонников свергнутого президента Грузии З. Гамсахурдиа. 9 июля 1992 г. было совершено нападение на машину вице-премьера временного правительства Грузии А. Кавсадзе. Вице-премьер был похищен, и этот факт резко подорвал авторитет новых властей Грузии, в целом страны, на международной арене. Первым проявлением недоверия к Грузии стало решение исполкома Европейской Федерации Футбола об исключении футбольных команд Грузии из официальных турниров УЕФА. Это было большим ударом по Грузии не только в спортивном отношении. Участие грузинских команд в официальных Европейских турнирах могло отвести в сторону внутриполитические дрязги и несколько стабилизировать обстановку, особенно в Абхазии, представитель которой футбольный клуб «Цхуми» – второй призёр чемпионата Грузии и финалист кубка – был заявлен на участие в турнире за Кубок Обладателей Кубков.

Проведение матчей европейского масштаба в Сухуми, с участием местного футбольного клуба, естественно, консолидировало бы всех футбольных болельщиков и возможно сняло бы напряжённость в обществе. Однако руководство УЕФА, к сожалению, из-за нестабильности политической ситуации, не только воздержалось от проведения официальных международных матчей на стадионах Грузии, но вообще исключило грузинские команды из официальных турниров УЕФА. Есть все основания полагать, что не последнюю роль в принятии подобного решения УЕФА сыграла позиция руководителя футбольной федерации России, вице-президента ФИФА Вячеслава Колоскова, известного своими антигрузинскими настроениями.

Во второй половине июля кризис власти в Абхазии достиг своего апогея. Фракция «Демократическая Абхазия», в знак протеста, {133} продолжала бойкотировать заседания парламента, а абхазская сторона упрямо отказывалась идти на какие-либо компромиссы. Шла неприкрытая узурпация власти. Всё это завершилось очередным антиконституционным актом. 23 июля 1992 г. т.н. «сессия» Верховного Совета Абхазии, с грубым нарушением регламента, в отсутствие кворума, простым большинством (на сессии присутствовало всего лишь 36 депутатов из 65) приняла Постановление «О прекращении действия конституции Абхазской АССР 1978 года». Мотивация, почему абхазские депутаты принимали данное решение, была таковой: «Государственно-правовой статус Абхазской АССР и её взаимоотношения с Грузинской ССР и СССР определялись и регламентировались Конституциями Абхазской АССР и Грузинской ССР 1978 года, а также конституцией СССР 1977 г.

В 1989-1990 гг. Верховный Совет Грузинской ССР в одностороннем порядке принял ряд правовых актов, которые по существу положили начало выходу Грузии из состава СССР… Этими документами были признаны незаконными все… государственно-правовые акты, принятые органами власти» с 1921 года, а «в феврале 1992 г.» вовсе «было принято решение о переходе Республики Грузия к конституции Грузинской Демократической Республики 1921 года, в которой Абхазская АССР не была предусмотрена». «Таким образом», – говорилось далее в постановлении, – в результате принятия органами власти Грузии перечисленных выше актов Грузинская ССР, с которой Абхазская АССР находилась в государственно-правовых отношениях, фактически перестала существовать, образовалось новое государство – Грузинская Демократическая Республика, с которой Абхазская АССР никаких взаимоотношений не имеет».

Подобное объяснение мотивов прекращения действия конституции 1978 г. было не только лживым и абсурдным, но и циничным. Во-первых, никакого реального перехода к Конституции 1921 г. на самом деле не произошло, и страна по-прежнему называлась – Республикой Грузия, а не Грузинской Демократической Республикой. Да и документ, принятый в этой связи Военным Советом Грузии, а не законно избранной властью страны, был не каким-нибудь основополагающим государственно-правовым актом, а всего лишь своего рода политической декларацией. Этот документ так и называется: «Декларация Военного Совета Республики Грузия». Во-вторых, в этой декларации прямо указано, что Военный Совет Республики Грузия «признаёт неизменными международные правовые акты и верховенство Конституции Демократической Республики Грузия от 21 февраля 1921 года и её задействование {134} с учётом сегодняшних реалий». Т.е. «без изменения существующих границ и национально-государственного устройства Республики Грузия (с нынешним статусом Абхазии и Аджарии)». Спрашивается, как можно после этого серьёзно говорить о том, что данным решением Военного Совета возник правовой вакуум «во взаимоотношениях Абхазии и Грузии», как это утверждалось в Постановлении Сессии Верховного Совета Абхазии.

Но это не всё. Главное то, что В. Ардзинба и его окружение преднамеренно врали и вводили в заблуждение общественность, когда утверждали, что якобы Абхазия никаких взаимоотношений не имела с Грузинской Демократической Республикой. На самом деле, начиная с 11 июня 1918 г. Абхазия была автономной частью Грузии. Это было официально подтверждено законно избранной властью Абхазии – Народным Советом – 20 марта 1919 г. Более того, 16 октября 1920 г. Народный Совет Абхазии утвердил проект Конституции Автономной Абхазии и передал его на утверждение Учредительному Собранию Грузинской Демократической Республики. И главное, Конституция Грузинской Демократической Республики 1921 г. конституционно закрепила автономный статус Абхазии в пределах единого грузинского государства. Так что всякие разглагольствования о том, что т.н. «восстановлением» Конституции Грузинской Демократической Республики якобы прервалась государственно-правовая связь между Республикой Грузия и Абхазской АССР, являются полным абсурдом и невежеством.

Несмотря на принятие т.н. «сессией Верховного Совета специального постановления «О проекте договора между Республикой Абхазия и Республикой Грузия», общественность в Абхазии, а также по всей Грузии и вне её, восстановление Конституции 1925 г. восприняла как объявление независимости Абхазии. Неслучайно, телерадиокомпания «Останкино», в вечерней программе «Новостей», на весь мир объявила о провозглашении Республикой Абхазия полной независимости. Было ясно, что заверения абхазской стороны о восстановлении Абхазией межгосударственных отношений с Грузией на основе «Особого договора», были предназначены лишь для того, чтобы ввести в заблуждение мировую общественность и скрыть от неё свои истинные сепаратистские устремления. Да и проект «Договора об основах взаимоотношений между Республикой Абхазия и Республикой Грузия» (По этому договору стороны должны были признать «Грузию и Абхазию суверенными государствами и полноправными участниками международных и внешнеэкономических отношений», имеющими право самостоятельно заключать «с {135} иными государствами договора и соглашения»; предусматривал «верховенство законов и Конституции Абхазии на её территории; существование единой мононациональной Абхазской гвардии с её подчинением Верховному Совету Абхазии»; стороны должны были уважать территориальную целостность и не вмешиваться «во внутренние дела друг друга» и т.д.), подготовленный одним из идеологов абхазского сепаратизма, доктором юридических наук Тарасом Шамба, фактически был направлен не на воссоединение, а на «культурный развод».

Конечно же, всё это не могли не заметить как в Сухуми, так и Тбилиси. На следующий же день Совет Национального Единства Абхазии сделал заявление (в основу заявления лёг подготовленный мной текст), в котором принятые 23 июля т.н. сессией Верховного Совета решения были квалифицированы, как «конституционный переворот», и призвал население объявить неповиновение властным структурам Абхазии. 25 июля 1992 г. Государственный Совет Грузии, временно исполнявший в то время функции высшего органа власти страны, специальным постановлением объявил решение Верховного Совета Абхазии «О прекращении действия Конституции Абхазской АССР 1978 года» незаконным.

28-30 июля в Сухуми парламентская фракция «Демократическая Абхазия» организовала контрсессию, которая дала политико-правовую оценку принятых 23 июля т.н. сессией Верховного Совета Абхазии решений. В нём говорилось, что «23 июля 1992 года часть депутатов Верховного Совета Абхазской АССР осуществила государственный переворот парламентским путем» и что в результате незаконного решения Верховного Совета от 23 июля 1992 года была фактически ликвидирована правовая база самого Верховного Совета автономной республики как представительного органа. Исходя из этого, «закономерным итогом всей деятельности Верховного Совета Абхазской АССР» сессия посчитала «его самороспуск».

Таким образом, грузинская депутация не поддалась эмоциям и не стала принимать какие-то радикальные меры, которые могли дестабилизировать обстановку. Что же касается руководства Грузии, оно действовало ещё более осторожно, всемерно пытаясь не дать сепаратистским силам и их покровителям извне лишнего повода для провокации.

31 июля 1992 г. Грузия была принята в Организацию Объединённых Наций. Этим фактически завершился довольно затянувшийся процесс официального признания Грузии в качестве независимого государства на международной арене, и она обрела полный суве{136}ренитет. В честь этого события руководство Грузии 4 августа решило провести официальные торжества в Тбилиси. На эти торжества были приглашены руководители Абхазии и лично В. Ардзинба. Однако лидер сепаратистов дипломатично отказался от поездки в Тбилиси. Свой отказ он мотивировал тем, что у него якобы не было самолета, чтобы вылететь в Тбилиси. Вместе с тем, на праздник прибыла грузинская депутация Верховного Совета Абхазии во главе с первым заместителем председателя Верховного Совета Тамазом Надареишвили.

Так, по вине абхазской стороны был упущен ещё один шанс к компромиссу. Этим сепаратисты ещё раз продемонстрировали своё нежелание найти пути выхода из кризиса. Это было неслучайно и устремления сепаратистов были совершенно иными. В. Ардзинба и его окружение вовсе не пытались найти общий язык с Тбилиси. Наоборот, они были одержимы желанием воспользоваться ситуацией в Грузии и, во что бы то ни стало, спровоцировать кровавую развязку. К сожалению, это им удалось. {137}

ГЛАВА IV. ВОЕННОЕ ПРОТИВОСТОЯНИЕ

1992-1993 ГГ.

14 августа 1992 г. я с утра находился дома – в «постели», «приходил в себя» после очередного приступа гипертонии накануне. Помню, где-то к середине дня, я позвонил в штаб СНЕ и оттуда член Совета Малхаз Патараия сообщил мне о том, что подразделения Министерства обороны и Министерства внутренних дел Грузии вошли в город и расположились у Красного моста. Я был крайне удивлён, так как до того мы (члены СНЕ, во всяком случае, я) были в полном неведении о решении Госсовета. Позже, уже через средства информации я узнал и о вооружённом сопротивлении, которое было оказано бойцами «Абхазской Гвардии» колонне внутренних войск Республики Грузия близ села Охуреи, а затем и в посёлке Агудзера.

Как известно, в Сухуми, абхазской стороной сразу же была поднята шумиха о нелегитимности действий политического руководства Грузии. Я и тогда и теперь не сомневаюсь, что при вводе грузинских подразделений, официальный Тбилиси не выходил из конституционно-правового поля и со всей ответственностью заявляю, что центральное руководство Грузии имело полное юридическое право определять необходимость ввода войск в любой регион страны, тем более, что, как выясняется, вопрос о вводе военных подразделений Республики Грузия на территорию Абхазии заранее был согласован непосредственно с В. Г. Ардзинба (это подтверждает никто иной как сам теперешний лидер сепаратистской Абхазии, в то время министр внутренних дел Александр Анкваб). Поэтому демагогические утверждения наших оппонентов, а также их покровителей и подстрекателей об аннексии и оккупации Абхазии Грузией, не что иное, как проявление полного политического и юридического невежества.

Несмотря на сказанное, я не отрицаю, что при вводе войск в пределы Абхазской автономной республики, где обстановка действительно была чрезвычайно накалённой, руководству Грузии следовало действовать максимально осторожно, чтобы не дать сепаратистам повода для провокации. Что я имею в виду. На мой взгляд, глава государства не должен был довольствоваться лишь телефонными разговорами с В. Ардзинба. Ему следовало самому отправиться в Сухуми, встретиться с ним лично и получить от него, как первого лица автономной республики, официальное согласие на ввод формирований Республики Грузия в Абхазию. Однако, к сожалению, всё это не было сделано. Э. Шеварднадзе явно подвело политическое чутье, и он не {138} пошёл на такой, безусловно, по тогдашним меркам, неординарный шаг (следует отметить, что в последнее время сам Эдуард Амвросиевич неоднократно признал эту свою тогдашнюю ошибку).

Так началось военное противостояние, которому просто невозможно дать другое определение как братоубийственная война. Действительно в Абхазии шла по-настоящему братоубийственная война, когда представители одних и тех же фамилии беспощадно сражались друг против друга. В этой связи, вспоминается, как весной 1993 года, в разгар военных действий, одна из сухумских газет опубликовала списки погибших с обеих сторон. Выяснилось, что представители одних и тех же фамилии (Сичинава, Читанава, Кирия, Дзадзамия, Жвания, Ахвледиани и т.д.) погибли с обеих воюющих сторон. Известно, что среди абхазских полевых командиров своей жестокостью и беспощадностью отличился некий Артур Читанава, который непосредственно руководил массовым расстрелом грузин в селе Эшера. Также обабхазившемуся грузину Олегу Папаскири, командиру т.н. «Сухумского батальона» ставят в вину расстрел Жиулия Шартава и его соратников.

Вместе с тем, говорить о бессмысленности войны несправедливо по отношению к памяти сотен героически погибших людей, которые умирали за Родину. Это, конечно же, распространяется и на тех молодых абхазских парней, которые верили, что они воевали за свободу родной Абхазии. Их участь гораздо более трагична, потому что они действительно стали жертвами самой бессмысленной и бесперспективной авантюры. Сепаратистские лидеры заставили абхазскую молодёжь воевать против собственной истории, под знамёнами великого царя Леона II. Того самого Леона, который в конце VIII столетия положил начало единой западногрузинской государственности. Т.е. имя основателя нового западно-грузинского государства (подчёркиваю грузинского, а не апсуа-абхазского, как это твердят некоторые наши оппоненты) – Леона II-го использовано (да используется ныне) своего рода идеологическим символом борьбы против единой грузинской государственности.

Без всякого преувеличения можно констатировать, что это и есть настоящее издевательство над историей, так как именно грузины (а не сепаратисты) защищали знамя Леона II-го, созданное его трудами грузино-абхазское государство и его территориальную целостность. Защищали не только и не столько от своих заблудших абхазских собратьев, сколько от скрытой, иногда и открытой агрессии соседнего государства. После августовских событий 2008 г. в этом уже не сомневается ни один здравомыслящий человек, т.к. эта аг{139}рессия стала совершенно очевидной и для всего мира.

Вот почему я категорически не приемлю в корне неверное суждение наших абхазских братьев о «победе» в «отечественной войне народа Абхазии». Это же полный бред. Как же можно говорить о «победе народа Абхазии» в т.н. «отечественной войне», когда в результате этой «победы» больше половины этого самого «народа Абхазии» была изгнана из своих родных очагов и оказалась в изгнании. Ведь ни один нормальный человек не может отрицать, что около 300 тысяч коренных жителей Абхазии (среди которого немало абхазов), изгнанных в результате «победы» в «отечественной войне народа Абхазии» были частью этого народа.

Но вернёмся к первым дням конфликта. Сегодня уже не вызывает никакого сомнения то, что абхазская сторона к военной развязке готовилась давно, и не только в информационно-идеологическом отношении. Уже к 12 часам дня 14 августа, когда подразделения министерства внутренних дел и министерства обороны Республики Грузия ещё не вошли в Сухуми, Абхазское радио и телевидение передавало текст т.н. Постановления Президиума Верховного Совета Абхазии «О проведении мобилизации взрослого населения и передаче оружия в полк внутренних войск Абхазии». В то же самое время, по местному телевидению к абхазскому населению обратился только что назначенный начальником республиканского Штаба обороны один из лидеров «Аидгылара», Сергей Шамба, который объявил тотальную мобилизацию всего мужского населения Абхазии от 18 до 40 лет. Со своей стороны во избежание излишнего кровопролития грузинским формированиям был отдан приказ не вступать в центр города. Этим воспользовались срочно поставленные «под ружьё» абхазские «ополченцы», которые взяли под свой контроль остальную часть г. Сухуми. Контролируемая абхазами часть города подверглась грабежу и мародёрству. В первую же ночь с автостоянок исчезли машины (в «Новом районе» это происходило на моих глазах), были разграблены магазины. Существовала реальная угроза расправы над грузинским населением г. Сухуми и других, контролируемых сепаратистами регионов Абхазии.

15 августа в Сухуми прибыла представительная делегация из Тбилиси во главе с премьер-министром Тенгизом Сигуа и заместителем председателя Госсовета Джабой Иоселиани. Однако переговоры с абхазской стороной завершились безрезультатно. В. Ардзинба демонстративно отказался от встречи с грузинскими руководителями. После провала переговоров, абхазские «ополченцы» покинули г. Сухуми и 17 августа грузинские формирования без боя заняли центр, {140} северо-западные районы города и вышли к р. Гумиста. В Сухуми был введён особый режим поведения граждан, комендантом города был назначен генерал-майор Гия Гулуа. Одновременно, абхазы оставили Гагру и город перешёл под контроль грузинских формирований.

Все эти дни я не выходил из дома. Со временем вдоль реки Гумиста образовался фронт. Сепаратисты при помощи российских военных структур организовали мощную оборону на правом берегу реки Гумиста. В районе Ткварчели ими же был образован т.н. «Восточный фронт». «Линия фронта» проходила и близ Гагры, в районе села Колхида. На начальном этапе конфликта грузинское командование имело все возможности нанести решающие удары как в р-не Ткварчели, так и по Гумисте, однако политическое руководство Грузии, во избежание излишнего кровопролития, воздержалось от наступательных военных операций. Подобная выжидательная позиция грузинского руководства была обусловлена и тем, что Москва почти в ультимативной форме требовала прекращения военных действий и вывода грузинских подразделений из Абхазии.

Между тем, камнем преткновения между грузинскими и российскими военными ведомствами стала т.н. «Эшерская лаборатория», которую сепаратисты превратили в свой главный бастион. Именно отсюда вели они артиллерийский огонь по оборонявшим Сухуми грузинским формированиям. Любое же попадание ответного артиллерийского снаряда на территорию «Лаборатории» вызывало резкий протест уже российской стороны. Несмотря на настоятельные требования грузинского руководства немедленно эвакуировать «Лабораторию» из Эшеры, дабы избежать столкновения с российскими войсками, Москва упрямо отказывалась выполнять это требование. Было совершенно очевидно, что «фактор лаборатории» становился чуть ли не главным козырем в руках российских военных позволявшем им почти открыто оказывать поддержку сепаратистам.

Абхазская сторона при явном содействии российских военных начала ещё более наращивать свою мощь. В бой были пущены даже российские бомбардировщики. И всё-таки в первые дни конфликта не было кровопролитных сражений. Всё ещё была надежда: сегодня-завтра это недоразумение завершится. Более-менее, спокойно было в г. Сухуми и в других контролируемых грузинскими формированиями городах и районах: Гагра, Гульрипши, Очамчире и т.д. 31 августа в Сухуми был создан Временный координационный совет по стабилизации обстановки в Абхазии во главе с генерал-майором Гиви Ломинадзе. Этот орган фактически выполнял функции исполнительной власти. {141}

Несмотря на усилия Временного Координационного Совета, комендатур и местных органов власти г. Сухуми, Гагры, Гульрипши, Очамчире, к сожалению, полностью избежать фактов мародёрства не удалось. В этот критический момент подавляющее большинство грузинского населения городов и сёл Абхазии, особенно Сухуми, вело себя весьма достойно. Грузины совместно со своими абхазскими соседями организовали круглосуточные дежурства по местам своего проживания и тем самым охраняли общественный порядок. Подобное дежурство было организовано и в нашем доме (Агрба 8/1 – т.н. «Дом таксистов»), где я вместе со своими соседями – абхазами, грузинами, армянами и т.д. – дежурил ночами. Да и днём не раз приходилось вступать в довольно рискованный «диалог» с «искателями добычи».

Помню, однажды (это было в первые дни после установления грузинского контроля над городом) как ко мне «примчался» мой сосед (русский по национальности) и с тревогой сообщил, что из соседнего подъезда хотят угнать машины. Я тут же позвонил в офис военного коменданта и, назвав себя (а это, по «понятным причинам», было не совсем безопасно) попросил о помощи. Действительно, через некоторое время к месту происшествия оперативно прибыл лично комендант Г. Гулуа и предотвратил угон машин. Так не раз бывало и позже. В этой связи особенно запомнился случай 3 октября – после падения Гагры. Я собирался в город, где была запланирована встреча местного руководства и членов Совета Национального Единства с Э. А. Шеварднадзе, когда ко мне поднялись мой абхазские соседи и сообщили, что есть опасность угона их машин со стороны нескольких боевиков. Я тут же спустился и после продолжительных «нравоучений» смог убедить моих «собеседников» вернуться на «позиции». Позже, некоторые члены СНЕ (Гиви Мешвелиани, Вахтанг Пруидзе и др., в том числе и я) выступили инициативой создания своего рода «общественного патруля», который должен был следить за общественным порядком в городе. Я даже был автором «Положения» данной структуры.

Несмотря на все старания властей и общественности, в городах Сухуми, Гагра, Очамчире и др. было немало уголовных правонарушений, что впрочем, объяснялось присутствием множества вооружённых лиц, в том числе преступных элементов. Однако со всей ответственностью можно утверждать, что никакой расправы над абхазским населением не было. Более того, фактически не было ни одного факта (в Сухуми уж точно) не только на начальном этапе, но и за всё время военного противостояния, убийства лиц абхазской {142} национальности. Поэтому точка зрения о том, что о якобы с грузинской стороны имели место факты геноцида, в корне неправильна и даже кощунственна.

В Сухуми, да и других городах, контролируемых грузинской стороной, совершенно свободно выходило на улицу абхазское население. Несмотря на то, что большинство учреждений и предприятий фактически не функционировало, работники и служащие абхазской национальности, в том числе представители профессорско-преподавательского состава АГУ и научные сотрудники Абхазского института языка, литературы и истории им. Д. И. Гулиа АН Грузии, Абхазского госмузея и т.д. получали зарплату в грузинских купонах. В Сухуми находились не только видные деятели абхазской науки и культуры, но даже известные идеологи сепаратистского движения, среди них, например один из основателей и первый председатель «Народного форума Абхазии» – «Аидгылара», председатель союза писателей Абхазии Алексей Гогуа, который лишь после Гагрской трагедии решил покинуть город и перебраться в Гудауту. На протяжении всей войны не покидал Сухуми и проф. Ш. Д. Инал-ипа – один из духовных отцов сепаратистской идеологии.

Тем временем политическое руководство Грузии продолжало активные поиски мирного урегулирования конфликта. Чётко осознавая, что без нейтрализации российского фактора трудно будет достичь мира, Тбилиси стал активно призывать Кремлевское руководство выступить в роли инициатора мирных переговоров. Президент России Б. Н. Ельцин, который в то время был настроен конструктивно, принял это предложение, и 3 сентября 1992 г. в Москве состоялась встреча лидеров России и Грузии. Да, это была именно встреча руководителей двух государств, в которой с российской стороны принимали участие также руководители северокавказских автономных республик, краёв и областей, а с грузинской, наряду с премьер-министром Т. Сигуа, министром иностранных дел А. Чикваидзе, министром обороны Т. Китовани на встрече участвовали так же руководители Абхазии: В. Г. Ардзинба, Т. Надареишвили, К. К. Озган и др. Т.е. главными субъектами переговоров являлись именно лидеры двух государств. Именно они обсуждали проблему Абхазии, и они же договаривались между собой. Абхазия не была третьей стороной. Она фигурировала как составная часть Грузии.

Явной победой грузинской дипломатии следует признать запись об обеспечении территориальной целостности Республики Грузия, а также запись о том, что «вооружённые силы Республики Грузия в зоне конфликта не превышали согласованного уровня, необхо{143}димого для достижения целей настоящего соглашения (охраны железной дороги и других определённых объектов)». Т.е., этим самым, российская сторона фактически подтвердила законность и целесообразность ввода грузинских военных подразделений в Абхазию для охраны железнодорожных магистралей. Решение об оставлении в Абхазии грузинского военного контингента было большой идеологической победой и на фоне другой записи, согласно которой следовало осуществить «разоружение, расформирование и удаление из Абхазии, а также недопущение в Абхазию незаконных вооружённых формирований и групп».

Однако, подписав Итоговый документ Московской встречи по которому однозначно признавалась территориальная целостность Грузии, а Абхазия рассматривалась как часть единого грузинского государства, В. Г. Ардзинба тут же приступил к его ревизии. 16 сентября 1992 г. он подписал т.н. Постановление Президиума Верховного Совета Республики Абхазия, в котором совершенно бесцеремонно объявлялось, что на 14 августа 1992 года, когда по утверждению сепаратистов грузинские войска вторглись в Абхазию, она, т.е. Абхазия, якобы «являлась суверенным государством, субъектом международного права», а «при этих обстоятельствах, – говорилось в Постановлении, – вторжение войск Госсовета Грузии на территорию Абхазии, согласно определению ООН, является актом агрессии…». Исходя из этого, Президиум Верховного Совета Абхазии «вооружённое нападение войск Госсовета Грузии на Абхазию 14 августа 1992 г. и оккупацию части ее территории» признал «актом агрессии против Республики Абхазия».

Но В. Ардзинба и его сподвижники на этом не остановились. В тот же день – 16 сентября, лидером сепаратистов было подписано ещё одно постановление Президиума Верховного Совета Республики Абхазия, в котором ни больше, ни меньше отмечалось: «Признать массовый террор, физическое уничтожение людей, пытки пленных и заложников, осуществляемые войсками Госсовета Грузии в Республике Абхазия, актом геноцида абхазского народа».

Эти два документа явно подготавливали идеологическую почву для отказа от принятых 3 сентября 1992 г. обязательств. 2 октября, вероломно нарушив решение Московской встречи и воспользовавшись тем, что грузинская сторона в соответствии с Московским соглашением вывела из зоны Гагры вооружённые формирования, абхазские и северокавказские боевики, при активной поддержке регулярных частей российской армии, перешли в наступление и заняли город. При взятии Гагры была использована новейшая военная {144} техника, танки, авиация. Акватория моря была блокирована кораблями российских военно-морских сил. А всей этой операцией фактически руководил начальник штаба вооруженных сил России ген. М. П. Колесников.

Грузинские вооружённые формирования, оборонявшие Гагру, отступили к Гантиади и Леселидзе и попытались не пропустить противника к российско-грузинской границе. В этой критической ситуации в Сухуми прибыл председатель госсовета Грузии Э. Шеварднадзе, другие руководители государства. Из Сухуми Э. Шеварднадзе вылетел в Леселидзе. По пути его вертолёт подвергся нападению со стороны военно-воздушных сил России и едва не был сбит. Однако этот вояж руководителя Грузии не принес ожидаемого результата. Абхазская сторона продолжала наступление.

4 октября в Сухуми на главной площади города, перед домом правительства по инициативе Совета Национального Единства состоялся многотысячный митинг протеста, на котором выступили члены Совета: Г. Каландия, Д. Джаиани, Ш. Цулеискири, Г. Гвазава и др. К митинговавшим обратился и призвал их сплотиться единым фронтом против Гудаутского режима В. Ардзинба известный абхазский деятель Рауль Эшба, а также митрополит Цхум-абхазский Владыка Давид. На митинге выступил и Э. Шеварднадзе. Участники митинга резко осудили вероломные действия сепаратистов и их покровителей и призвали руководство страны отдать приказ вооружённым силам немедленно перейти в наступление и освободить Гудауту и Гагру. Я принимал самое активное участие в подготовке митинга. Решение о проведении митинга было принято накануне – 3 октября во время встречи с Э. А. Шеварднадзе, на которой присутствовал и я. Оперативно был создан оргкомитет (его фактическим руководителем был Г. Ломинадзе), куда вошёл и я. Мне была поручена подготовка констатационной части текста резолюции митинга (окончательная же редакция была принята всем оргкомитетом). Именно поэтому мне и пришлось огласить текст резолюции.

Это было моё первое выступление на митинге. До этого, несмотря на то, что мне доводилось активно участвовать в подготовке многих митингов, я воздерживался от выступлений в них, так как считал, что у меня не было необходимого ораторского таланта. На этот раз же меня прямо «вынудили» (Г. Ломинадзе) подойти к трибуне и зачитать текст резолюции. Так я оказался у микрофона. Рядом с одной стороны стоял Александр Кавсадзе (вице-премьер временного правительства Грузии), а с другой – Т. Надареишвили вместе с Э. А. Шеварднадзе. Во время оглашения текста (оно получилось довольно {145} эффектным и стало своего рода кульминацией митинга) я встречал бурные возгласи митингующих. В один момент, как-то мне показалось, что митингующие, довольные первыми пунктами резолюции, хотели, чтобы я на этом завершил своё выступление и остановился. Но тут же подтолкнул меня Ал. Кавсадзе и обращаясь словами: «Давай, продолжай, не останавливайся», велел довести чтение текста до конца, что я и сделал. В тот же вечерь полную видеозапись митинга показало грузинское телевидение и, естественно, её смотрели и мои абхазские соседи, которым не совсем по душе был мой «боевой» настрой.

Тем не менее, предпринятые руководством Грузии меры не оказались достаточными для приостановки наступления. Абхазская сторона, заняв Гантиади и Леселидзе, взяла под свой контроль российско-грузинскую границу. Продвижение военных формирований сепаратистов и конфедератов сопровождалось массовым изгнанием грузинского населения из родных мест. Те, которые не успели во время покинуть Гагру и другие населённые пункты, подверглись кровавой расправе. В результате карательных операций сепаратистов погибло несколько тысяч мирных жителей – грузин. Не щадили женщин, стариков и даже детей.

Гагрская трагедия резко изменила характер военного противостояния. С этого времени чаша терпения грузинского населения Абхазии, в частности г. Сухуми, Гульрипшского и Очамчирского р-нов, старавшегося до того не ввязываться активно в братоубийственный конфликт, и наоборот, всемерно способствовать к урегулированию ситуации, иссякла. Грузинская молодёжь, и не только она, взяв оружие в руки, без колебания встала на страже Отечества. Было принято решение о создании двух бригад – 23-ей в Сухуми и 24-ой в Очамчире, которые вошли во вновь созданный 2-й армейский корпус министерства обороны Грузии. Эти бригады были укомплектованы в основном бойцами из местных жителей, а командиром 23-й бригады вообще был назначен не кадровый офицер, а руководитель местного ополчения Гено Адамия. Командиром 24-й бригады стал полковник Заур Учадзе, а II армейский корпус возглавил генерал-майор Паата Датуашвили. Произошли изменения и в политических структурах Абхазии. Временный координационный совет, который выполнял функции исполнительной власти в контролируемых грузинской стороной районах, сложил свои полномочия. Была учреждена должность государственного министра по Абхазии, им стал Гиорги Хаиндрава. В руках государственного министра была сосредоточена вся исполнительная власть в автономной республике. {146} Роль грузинской части Верховного Совета Абхазии отошла на второй план.

11 октября 1992 г. в Грузии были проведены парламентские выборы. Несмотря на большие старания, В. Ардзинба и его окружению не удалось сорвать выборы в Абхазии. Во всех районах (г. Сухуми, Сухумский р-н, Гульрипшский и Очамчирские р-ны), где прошли выборы, в голосовании приняло участие абсолютное большинство представителей всех национальностей, в том числе и абхазы. Так, например из 1500 избирателей-абхазов Гульрипшского р-на в выборах приняло участие около 800 человек, а из примерно 12000 избирателей-армян того же района – около 10000. Победили на выборах и в парламент Грузии прошли по пропорциональной системе: Ада Маршания (избирательный блок «11 октября»), Константин Салия (Блок «Единство»), Отар Зухбая и Вахтанг Колбая (блок «Мир»), Гиви Ломинадзе (Хартия – 91), Александр Джикия (национал-демократическая партия Грузии), Малхаз Барамидзе (Демократическая партия Грузии), Борис Какубава (Общество Ильи Чавчавадзе), Герман Пацация (партия Традиционалистов), Элгуджа
(Гия) Гвазава
(партия Зелёных Грузии). По мажоритарной системе депутатами парламента стали: Тамаз Надареишвили (г. Сухуми), Джемал Саджая (Сухумский р-н), Анзор Цоцонава (Гульрипшский р-н) и Арнольд Пендерава (Очамчирский р-н). Таким образом, в новом парламенте Грузии Абхазия была представлена 14-ю депутатами. Среди них были представители абхазской национальности – Ада Маршания и Константин Салия (впоследствии, после назначения на пост министра, его место в парламенте занял Гено Каландия).

Я обращаю внимание на этот факт потому, что в последнее время, некоторые, с позволения сказать, «аналитики» пытаются поставить под сомнение легитимность депутатов парламента Грузии избранных в Абхазии в 1992 г. якобы из-за того, что эти выборы не были проведены по всей Абхазии. Конечно, отрицать этот бесспорный факт никто не собирается. В отдельных районах Абхазии: в Гагра, Гудаута и Ткварчели, контролируемых сепаратистами, выборы действительно не были проведены. Более того, к сожалению, сторонники свергнутого президента Грузии З. Гамсахурдиа сорвали выборы даже в Гальском р-не. Несмотря на это, население г. Сухуми и Сухумского района, Очамчирского и Гульрипшского р-нов, большинство беженцев-грузин из Гудаутского р-на и Гагрской зоны, которые нашли убежище в контролируемых грузинской стороной районах, а также большая часть жителей Гальского р-на, которые голо{147}совали в Очамчирском р-не, составили свыше 50% общего числа избирателей Абхазии.

Вот почему эти выборы были легитимными и они фактически ничем не отличались от выборов Верховного Совета Грузии проведённых 28 октября 1990 года, когда подавляющее большинство абхазского населения объявило бойкот выборам и впервые за 70 с лишним лет в Верховном органе власти Грузии не было представительства абхазского народа. Следует также отметить, что абхазы бойкотировали и президентские выборы Грузии проведённые 26 мая 1991 года, хотя из-за этого никто никогда не высказывал никакого сомнения по поводу легитимности этих выборов в Абхазии. В отличие же от названных выборов, абхазское население г. Сухуми, Сухумского, Гульрипшского и Очамчирского р-нов не только приняло участие в выборах Парламента Грузии 11 октября 1992 года, но, как уже отмечалось, даже провело в Парламент двух представителей собственно абхазского народа.

Тем временем, ситуация в Абхазии всё больше накалялась. Гагрские события явно показали, что военное противостояние вступает в новую фазу. В этих условиях для координированного руководства грузинскими вооружёнными формированиями, находящимся на территории Абхазии по постановлению государственного совета Республики Грузия, в Сухуми был создан главный штаб под командованием бригадного генерала Автандила Цкитишвили. Членами штаба стали: Г. Каркарашвили, Г. Хаиндрава, Т. Надареишвили, Г. Ломинадзе, А. Иоселиани. Однако принятые меры не привели к улучшению общей обстановки, как в военном, так и в административно-хозяйственном отношении.

Сепаратисты и их пособники всё больше наращивали военное давление. Началась бомбёжка г. Сухуми. От этих бомбёжек почти каждый день гибли мирные жители, в том числе и абхазы. Среди них оказалась известная абхазская актриса, председатель Абхазского отделения Грузинского Театрального Общества, народная артистка Грузии Этери Когония. В начале ноября 1992 г. абхазские боевики в Очамчирском р-не вывели из строя высоковольтную линию и тем самым лишили г. Сухуми и Гульрипшский р-н электричества. Прекратилась также подача газа и воды. Руководство Грузии специальным постановлением Совета обороны и национальной безопасности наметило ряд неотложных мер по проведению восстановительных работ. Более того, 16 ноября 1992 г. Совет обороны и национальной безопасности Республики Грузия принял решение о проведении специальной военной операции по освобождению же{148}лезнодорожного и автомобильного сообщения между Тбилиси и Сухуми под кодовым названием «Магистраль».

Несмотря на эти меры, ситуация в контролируемых грузинской стороной городах и районах оставалась весьма сложной. Чувствовалась несогласованность между гражданской и военной властью. Госминистр по Абхазии оказался в затруднительном положении. Налицо был кризис исполнительной власти. В этих условиях, по инициативе Совета Национального Единства, началось движение за создание временного правительства Абхазии. В Сухуми было созвано собрание общественности (в нём наряду с другими членами СНЕ, выступил и я) которое приняло решение о создании кабинета министров Абхазии под руководством первого заместителя председателя Верховного Совета Тамаза Надареишвили. Это решение фактически было узаконено парламентом Грузии 26 ноября 1992 г.

В конце ноября 1992 г. обстановка в прифронтовых районах Абхазии ещё больше осложнилась. Это вынудило руководство Грузии 30 ноября объявить военное положение в г.

 

Сухуми и Очамчирском р-не. На протяжении декабря продолжались позиционные бои как по р. Гумиста, так и в районе Очамчире-Ткварчели. Абхазскую сторону активно поддерживали регулярные войска Российской армии, дислоцированные в Гудаута. Тем временем, временное правительство Абхазии, во главе с Т. Надареишвили, предпринимало меры для налаживания мирной жизни в автономной республике и активного подключения абхазского населения в этот процесс. В этом направлении определённую активность проявлял и я. Так, в это время мною было инициировано воссоединение разделённого в 1989 г. Абхазского государственного университета.

Я исходил из того, что после начала военного противостояния многие преподаватели и студенты АГУ находились в контролируемых грузинской стороной городах и районах. В то время я поддерживал контакты со многими находившимися в Сухуми коллегами из АГУ. В первую очередь это был проф. Хазарат Аргун, известный абхазский историк, благороднейший человек, к которому я всегда относился с большим уважением. Именно с ним и некоторыми другими абхазскими коллегами, а также с доц. Серго Шария я и прозондировал идею объединения Сухумского филиала ТГУ и оставшейся части АГУ в единый учебно-научный комплекс – Сухумский государственный университет, которому предполагалось присвоить имя Зураба Анчабадзе, выдающегося абхазского учёного, основателя и первого ректора Абхазского Государственного университета. Не скажу, что эта моя идея была встречена с восторгом нашими аб{149}хазскими коллегами, но определённый интерес был проявлен и воодушёвлённый этим я сразу же поставил в известность (о моих «консультациях» с абхазскими коллегами) Т. Надарешвили. Он отнёсся к этой идее с большим пониманием и предложил мне вместе обговорить этот вопрос с представителями соответствующих властных структур в Тбилиси.

Действительно, 25 декабря 1992 г. (кстати, я это пишу ровно 19 лет спустя – 25 декабря 2011 г.) в Тбилиси, в кабинете председателя парламентского комитета образования, науки и культуры, Рауля Куправа (уроженца Сухуми) состоялся первый неофициальный разговор об объединении Сухумского филиала ТГУ и АГУ. На встрече, помимо самого Р. Куправа и Т. Надареишвили, также присутствовали: первый заместитель председателя совета министров Абхазии Рамаз Сичинава и специально приглашённый мной проф. Отар Жордания. Присутствие последнего было обусловлено тем, что именно его кандидатура рассматривалась (по моей инициативе) на посту ректора объединённого университета. Правда, в начале на посту ректора я предполагал кандидатуру проф. Лорика Висарионовича Маршания, но после того как он стал первым заместителем председателя совета министров Абхазии, мой выбор пал на Х. Ш. Аргун, однако тут было одно препятствие – он не владел грузинским языком и его назначение вызвало бы протест со стороны грузинской части. И вот тогда вновь всплыла кандидатура О. Жордания.

Вновь, потому как, я и некоторые мои сослуживцы из Сухумского филиала ТГУ ещё с весны 1992 г. добивались смещения с поста ректора филиала проф. Ф. Г. Ткебучава и назначения на его место именно О. Жордания (кстати, этот вопрос я специально поднимал во время встречи объединённой делегации грузинской фракции Верховного Совета Абхазии и Совета Национального Единства с Э. А. Шеварднадзе и Т. Сигуа, о котором говорилось выше). Кандидатуре О. Жордания, известного учёного, доктора исторических наук, старшего научного сотрудника Института истории этнологии им. Иванэ Джавахишвили АН Грузии, уроженца Сухуми и к тому же выпускника Сухумского государственного педагогического института, предпочтение отдавалось ещё и потому, что у него был большой авторитет среди абхазской интеллигенции, из-за чего он, как никто другой, мог привлечь к работе в новом вузе представителей абхазской профессуры. Встреча с Р. Куправа была весьма плодотворной и мы расстались на довольно оптимистической ноте, будучи уверенным, что новый ВУЗ приступит к деятельности уже со II семестра. Однако резкое обострение ситуации на «фронтах» не по{150}зволили нам осуществить намеченное.

В ночь с 4 на 5 января абхазская сторона, при активной поддержке российской артиллерии, предприняла первый серьёзный штурм Сухуми. Грузинские формирования оказали достойное сопротивление и успешно отразили эту атаку. В январе-феврале 1993 г. со стороны сепаратистов больше не было попытки штурма Сухуми, хотя на «фронтах» всё же было неспокойно. Военное и политическое руководство Грузии всемерно пыталось наладить отношения с Россией и тем самым нейтрализовать Москву. Параллельно, руководство Грузии приняло ряд мер по упорядочению административно-хозяйственной жизни и укреплению правопорядка в Абхазии. В этих целях, согласно указу Главы государства, мэром г. Сухуми был назначен Гурам Габескирия, председателем управы Гульрипшского р-на – Давид Гвадзабия, председателем Гальской районной управы – Рудик Цатава, председателем управы Сухумского района – Мераб Дгебуадзе, председателем Очамчирской районной управы – Хута Гугучия. Одновременно, был оглашён приказ главнокомандующего вооружёнными силами Республики Грузия о мероприятиях по обороне г. Сухуми и Очамчирской зоны.

Вот в такой непростой ситуации, я – офицер запаса (получивший воинское звание лейтенанта после прохождения военной кафедры ТГУ), принял решение надеть военную форму и уже в ранге старшего офицера Отдела работы с личным составом II армейского корпуса Министерства обороны Республики Грузия встать на стражу национально-государственных интересов Отечества. Моей функцией в первую очередь было ведение воспитательной работы и поднятие патриотического духа солдат и офицеров грузинской армии. Как бы это ни показалось странным, я отнюдь не внушал своим слушателям вражду и ненависть к абхазам. Наоборот, вся моя работа строилась на совершенно противоположной нравственной основе. Я и тогда (да и теперь не перестаю это утверждать) разъяснял бойцам, что мы имеем дело не с врагом, а заблудшим братом, что это противостояние трагическая братоубийственная война. И эта была не только моя личная позиция, а подход грузинского государства в целом. Вот почему у грузинской стороны не было наступательной «военной доктрины» и она всё время, фактически, оборонялась. Именно эта позиция легла в основу моей лекции-беседы: «Внешнеполитическая и военная доктрина грузинского государства» (опубликовано в моей книге: И восстала Грузия от Никопсии до Дарубанда. Тб., 2009, с. 295-312 /на груз. яз./ электронную версию см.: https://sites.google.com/site/zpapaskiri/publications-russian), по ко{151}торой были проведены учебные занятия во всех подразделениях вооружённых сил Грузии. Этой же идеологией была проникнута также и написанная мною прокламация командования II армейского корпуса, которая была сброшена на абхазские позиции.

К марту ситуация на «фронтах» вновь накалилась. Российская военная машина всё более активно вмешивалась в конфликт. В связи с этим, Парламент Грузии (ещё 25 февраля 1993 г.) принял специальное постановление, в котором было признано недопустимым дальнейшее пребывание российских военных частей на территории Абхазии. Одновременно, верховный законодательный орган страны поручил главе государства вести переговоры с президентом Российской Федерации по вопросу вывода российских военных частей из зоны конфликта. Всё это не могло не встревожить Москву и там было принято решение наказать Грузию. При непосредственном участии высокопоставленных чинов российской армии и генштаба была подготовлена очередная операция по захвату г. Сухуми. 14 марта с утра сепаратисты и их пособники открыли массированный огонь по грузинским позициям, а вечером начали бомбить г. Сухуми из всех имеющихся у них орудий.

В 2 часа ночи с 15 на 16 марта противник предпринял массированную атаку одновременно с суши, моря и воздуха. Бомбардировка длилась всю ночь беспрерывно, после чего ранним утром сепаратисты перешли в наступление по всей линии фронта. Впереди шли войска спецназначения российской армии, которым была поручена «очистка» дороги, по которой вторым эшелоном следовали уже абхазские боевики и наёмники. Российским спецназовцам удалось прорвать оборону и занять несколько участков Ачадарской линии. В этой критической ситуации безукоризненно действовала грузинская артиллерия под командованием полковника (впоследствии генерала) Емзара Чочуа. Непосредственное участие в боевых действиях принимал и этим самым подавал личный пример бойцам начальник штаба II армейского корпуса генерал-майор Валерий Кварая. Решающую роль в отражении прорвавшегося в районе «Маяка» неприятеля сыграл отряд военной полиции под командованием полковника Сосо Ахалая. Перелом наступил 17 марта, когда грузинские формирования перешли в контрнаступление и полностью очистили левый берег Гумисты от противника. Наступление, предпринятое 15-16 марта, по общему признанию, было самым масштабным в ходе военного противостояния. Абхазская сторона понесла большие потери. Естественно, были потери и со стороны грузин, но их было значительно меньше.

Все эти дни я находился в штабе армейского корпуса и оттуда {152} следил за событиями. Принимать непосредственное участие в боевых действиях не приходилось. Здесь я должен пояснить: из-за моей «нестроевой» формы (общее состояние моего здоровья, конечно же, не было «боевым»), да и своему «социальному статусу» (всё же доктор наук, к тому же и пользующаяся определённой известностью в обществе личность), меня как-то берегли и никто не требовал от меня с «оружием в руках» идти в «бой». Конечно, все хорошо понимали, что моим оружием был не автомат Калашникова, а нечто другое и что я могу принести, куда большую пользу на другом «фронте».

В этой связи, вспоминаю мой разговор с Гено Адамия командиром 23-ей бригады. Я его хорошо знал по городу, у нас были общие друзья, да и в Совете Национального Единства вместе заседали. Так вот, где-то в январе, после отражения атаки на Сухуми, я явился к нему и спросил, не нужен ли ему в штабе бригады человек «владеющий пером». Он сразу же дал мне «от ворот поворот», сказав, что я человек не военный и что война не моё дело. Позже, когда Г. Адамия увидел меня в военной форме с капитанскими погонами (мне – старшему лейтенанту Советской армии /с 1986 г./ сразу же было присвоено звание капитана) в штабе II армейского корпуса вместе с моим прямым начальником – полковником Демуром Шарабидзе, он не скрывал своего удивления, да и удовлетворения также. В результате получилось так, что я прошёл всю войну без единого выстрела, да и автомат держал в руках всего несколько раз, когда приходилось навещать батальоны на передних позициях. Т.е. у меня не было «своего» оружия.

Следует отметить, что на моё имя два раза выписывали автомат, но оба раза я отказался. Когда оружие не хватало бойцам на передовой (это на самом деле было так), я не мог позволить себе «для виду» наряжаться «в полной боевой амуниции», тем более что я был не в ладах с оружием вообще. Правда, во время учёбы на военной кафедре мне здорово пришлось повозиться с автоматом, особенно на сборах в Абули (Ахалкалакский р-н) летом 1970 г. и даже пару раз стрелять из него (впрочем, как из другого оружия: ручного пулемёта, пистолета «Макарова» и т.д.), но с тех пор я ни разу не держал в руках автомат, хотя, как оказалось, кое-какие навыки я не позабыл.

Помню, например, как однажды наш непосредственный шеф – руководитель отдела работы с личным составом МО Республики Грузия, полковник Давид Сохадзе, человек сравнительно молодой, но имевший опыт участия в боевых действиях, кадровый офицер, явно пытаясь показать какой он молодец, начал показывать, как нужно разбирать и собирать автомат. Однако всё сделав довольно {153} профессионально, он вдруг не смог присоединить крышку ствольной коробки. Как бы он не старался, «крышка» не шла на своё место. Тут я взял у него автомат и одним лёгким ударом присоединил крышку к стволу. Крайне удивлённый моей смекалкой, полковник, который до того на нас – «интеллигентов» (из отдела корпуса), смотрел с высока, сразу же зауважал меня.

Вот так пригодились мне знания, полученные на военной кафедре ТГУ, где моим учителем был подполковник Гиви Михайлович Элбакидзе. Кстати, Гиви Михайлович всегда знал меня как человека сугубо гражданским менталитетом, весьма далёкого от воинской доблести (тем более что после университета мы не раз встречались, и он был прекрасно осведомлён о моей научно-педагогической деятельности). И какого было его удивление, когда он увидел меня в Сухуми в военной форме (во то время Г. М. Элбакидзе уже в ранге полковника занимал важный пост в министерстве Обороны и иногда инспектировал подразделения II-го армейского корпуса). Человек он был строгий, не многословный, весьма «скупой» на похвалу – но на этот раз не скрывал своё удовольствие. Он явно был горд тем, что его ученик, когда понадобилось это Родине, снял «профессорскую мантию», надел военную форму и встал в ряды защитников Отечества.

Моим неотлучным «оружием» была кожаная (на самом деле она была из кожзаменителя) папка зелёного цвета. Из-за этого я даже получил кличку – «Папка». Кстати, такой «привилегией» не пользовались другие офицеры. Более того, командир корпуса, генерал Заур Учадзе, вообще запрещал даже руководителям отделов пользоваться папками и категорически требовал от них носить только офицерские сумки. Тем не менее, когда я навещал подразделения на передовой, мне приходилось брать собой автомат. Однажды мой такой «визит» на передовую едва не закончился весьма плачевно. Это было весной 1993 года, где-то в конце мая – во время очередного перемирия. Нас – сотрудников отдела вызвал к себе командир корпуса ген. З. Учадзе и дал «боевое задание» – подняться в с. Шрома Сухумского р-на и «проинспектировать» батальон, который занимал там позиции. Конкретно нам следовало провести агитационную работу среди бойцов, чтобы они не покидали позиции.

Так мы – капитан Зураб Дадиани, лейтенант Рено Сурмава (мой сосед из «Нового Района») и я в полной экипировке (с автоматами и даже по одной «лимонке») на «Волге» Рено (этот автомобиль, фактически, был в распоряжении нашего отдела) направились в Шрому. Мы не знали, где точно находился командный пункт ба{154}тальона и по дороге несколько раз останавливались, но никто не смог дать нам точный ориентир. Так мы доехали до «пятачка» у въезда в село, не сомневаясь, что Шрому полностью контролирует грузинская сторона. Но дальше мы не смогли продолжить путь, по той простой причине, что дорога была завалена срубленными деревьями, а на обочине стоял вышедший из строя БТР. Мы вышли из машины, осмотрелись. Ребята закурили и стали обсуждать, что дальше предпринять. Рено стал зачищать дорогу от деревянных отходов. Стояла убийственная тишина.

Нам это показалось весьма странным и я предложил сослуживцам вернуться обратно. Как только мы сели в машину, раздался выстрел, скорее всего из гранатомета. Мы развернулись и тут же второй выстрел. Я на всякий случай шепнул Рено – «давай-ка прибавь скорость, вдруг это в нас «палят». Не успел это я досказать, как третий снаряд чуть было не задел нашу машину и она едва не перевернулась от ударной волны. Мы выскочили из машины и по кустам по-пластунски стали пробираться к ребятам из «Горийского батальона». Тут уже четвертый снаряд перелетел через нас и упал где то полкилометра от нас, в районе расположения как раз «Горийского батальона». Через несколько минут, когда вроде бы ситуация разрядилась, Рено спустился к машине и подогнал её в командный пункт горийцев. Туда же доползли мы с Зурабом. Я едва стоял на ногах, сердце вырывалось из груди – всё же мой ненатренированный да ещё и не совсем здоровый организм не мог выдержать элементарные физические нагрузки.

Когда мы вернулись с передовой, у входа в штаб я наткнулся на командира бригады, ген. Г. Адамия. «Это что такое, батоно Гено, разве мы не контролируем Шрому?» – Несколько раздражённо спросил я. «Как не контролируем, – ответил генерал, – там же горийцы стоят». «Горийцы то стоят, только почти в километре от въезда в село, а мы дошли до «пятачка» и на нас начали «палить». «Если вы дошли до «пятачка», то тогда, конечно же, могли выстрелить в вас, так что вам повезло». Тут ещё ген. З. Учадзе, который стоял рядом и слышал мои претензии, полушутя добавил: «батоно Зураб, надо резать быка». Так закончилась эта наша «эпопея» на передовой.

После провала штурма Сухуми на гумистинском направлении установилось некоторое затишье, хотя военная авиация Российской Федерации не прекращала свои провокационные полёты над грузинскими позициями. Во время одного из таких полётов 19 марта у села Одиши (Сухумский р-н) был сбит штурмовик СУ-27 российских военно-воздушных сил, пилотируемый майором В. Шипко. Этим оче{155}редной раз была развеяна наглая и циничная ложь министра обороны России Павла Грачёва о том, что грузины якобы сами перекрашивали свои самолёты, а затем сбивали их. Вместе с тем, сепаратисты активизировались на т.н. «Восточном фронте». 25 марта они предприняли безуспешную попытку прорвать грузинскую обороны у с. Беслахуба.

Тем временем, 22 апреля 1993 г. Парламент Грузии принял специальное обращение к абхазскому народу, в котором говорилось о том, что братоубийственная война, разгоревшаяся в Абхазии на руку лишь реаниматорам «империи зла» и она инспирирована ими же. Грузинские парламентарии призывали представителей абхазского народа, старейшин, депутатов Верховного Совета автономной республики сесть за стол переговоров и мирным путём решить все наболевшие вопросы.

Несмотря на некоторую передышку, наступившую после провала мартовского штурма Сухуми, ситуация в Абхазии, как в военном, так и хозяйственно-административном отношении, оставалась весьма сложной. Не было должной взаимосвязи между военными и гражданскими властями. Это вынудило руководство Грузии пойти на создание единого военно-политического органа – Совета Обороны Абхазии, который должен был сосредоточить всю полноту власти, как военной, так и гражданской, в контролируемых грузинской стороной районах Абхазии. Председателем Совета Обороны по распоряжению Главы государства и верховного главнокомандующего был назначен Председатель Совета Министров Абхазии Тамаз Надареишвили, которому в связи с этим было присвоено воинское звание генерал-майора.

В состав Совета Обороны вошли: командир 23-й бригады II армейского корпуса министерства обороны Республики Грузия, генерал-майор Гено Адамия, мер города Сухуми Гурам Габескирия, министр внутренних дел Абхазской Автономной Республики полковник Давид Гулуа, командир II армейского корпуса министерства обороны Грузия, генерал-майор Валерий Кварая, начальник информационно-разведывательной службы Абхазской Автономной Республики, генерал-майор Юрий Кешелава, первые заместители председателя Совета Министров Абхазской Автономной Республики: Лорик Маршания и Рамаз Сичинава, командир 24-ой бригады II армейского корпуса министерства обороны, генерал-майор Заур Учадзе. 6 мая министром обороны Грузии был утверждён генерал-майор Гия Каркарашвили. Чуть позже, 11 мая командир II армейского корпуса генерал-майор В. Кварая был назначен командующим ракет{156}ными войсками и артиллерии Министерства Обороны Республики Грузии, а командиром II-го армейского корпуса стал генерал-майор Заур Учадзе. Однако нельзя сказать, что эти изменения в значительной степени способствовали улучшению общей обстановки как на полях сражений, так и в тылу.

14 мая 1993 г. в Москве состоялась встреча руководителей Грузии и России на высшем уровне, на которой рассматривались наболевшие вопросы российско-грузинских взаимоотношений и проблема урегулирования конфликта в Абхазии. Стороны договорились ускорить подготовку документов по абхазскому вопросу к повторной встрече на высшем уровне по формату итогового Документа Московской встречи от 3 сентября 1992 г. Главное, на встрече было принято решение о прекращении огня между воюющими сторонами с 20 мая 1993 г. Тогда же президент Российской Федерации Б. Н. Ельцин своим специальным представителем в зоне конфликта назначил первого заместителя министра иностранных дел Российской Федерации Б. Н. Пастухова.

Решения второй Московской встречи обнадёжили население Абхазии. Создавалось впечатление, что вскоре военному противостоянию действительно будет поставлена точка и в Абхазии наступит мир. Личный представитель президента России Б. Н. Пастухов развернул активную дипломатическую деятельность. Он прибыл в Сухуми, где вёл переговоры с руководством Абхазской Автономной Республики. Он также встретился с членами Совета Национального Единства. На этой встрече я наряду с другими членами (Б. Какубава, Т. Мибчуани, а также представителей властей, в частности, руководителя информационно-разведывательной службы Абхазии генерала Юрия Кешелава) выступил весьма резкой критикой деструктивной политики официальной Москвы, открыто обвинил Российскую сторону в нарушении нейтралитета и всю вину за трагические события в Абхазии возложил именно на Россию. Помню, как мои доводы озадачили эмиссара Москвы. Он как-то попытался отвести эти мои обвинения, при этом он, обращаясь ко мне, произнёс слова: «господин военный» (я был в военной форме). В ответ, Борис Какубава, который в то время уже был неофициальным лидером СНЕ, моментально возразил: «он не военный, а профессор». И чтобы окончательно убедить нашего московского гостя в моей компетентности, я тут же передал ему (с учётом его дипломатической карьеры) с дарственной надписью автореферат моей докторской диссертации об истории международных отношений Грузии.

Главной целью данного приезда в Сухуми Б. Н. Пастухова бы{157}ла подготовка визита представительной правительственной делегации Российской Федерации в Грузию. В эту делегацию входили министры иностранных дел и государственной безопасности России Андрей Козырев и Виктор Баранников, другие высокопоставленные лица, в том числе и вышеназванный Б. Н. Пастухов, а так же небезызвестный генерал Борис Громов. Делегация побывала в Тбилиси, в Гудаута и в Сухуми, где она встречалась с председателем Совета Обороны и Совета Министров Абхазской Автономной Республики Т. Надареишвили. С грузинской стороны на этой встрече присутствовали как члены Совета Обороны, так и представители центральной власти Грузии: вице-премьер правительства А. Кавсадзе, руководитель информационно-разведывательной службы страны Ираклий Батиашвили и другие официальные лица. Планировалась ещё одна встреча на этот раз с представителями общественности, в первую очередь с членами СНЕ. Однако, в последний момент российская сторона отказалась от этой встречи. Тогда было принято решение в состав официальной делегации включить двух представителей общественности: – депутата Парламента Грузии (он же де-факто руководитель СНЕ) Бориса Какубава и меня (на этот раз я уже был одет, так как полагается в таких случаях).

Я сел в правом углу (между Л. В. Маршания и В. Кешелава) стола, почти прямо от А. Козырева и В. Баранникова. Разговор в основном вели Т. Надареишвили и Виктор Баранников (А. Козырев выглядел уставшим и не особенно проявлял интерес к тому что происходит, при этом аппетитно ел скороспелую черешню). Во время дипломатического «обмена мнениями», когда В. Баранников, нагло искажая факты, всемерно пытался доказать, что Россия честно выполняет все договорённости с Грузией, я не выдержал и в нарушение всякого «дипломатического этикета» неожиданно для всех «рванул» с места и вступил в словесную перепалку с российским министром. Я примерно сказал следующее: «Как Вам не стыдно так лгать. Россия – мировая держава и не может перекрыть собственные границы…». Моя реплика застала врасплох министра, но на «подмогу» к нему с другого конца стола поднялся Б. Пастухов, который, явно «продолжая» недавнюю нашу с ним полемику произнёс: «опять вы начинаете обвинять Россию». Несмотря на это, цель была достигнута – после этого В. Баранников, фактически, прекратил свои инсинуации.

Тем временем, передышка, наступившая после 20 мая 1993 года, позволила грузинской стороне начать подготовку к переходу к мирной жизни. Благоустраивались автомобильные дороги в городе {158} Сухуми. Начали восстанавливать повреждённые в результате бомбёжек здания. Руководство Абхазской Автономной Республики предпринимало шаги по восстановлению учебного процесса в общеобразовательных школах и в вузах. В этой связи, вновь был поднят вопрос о воссоединении Абхазского государственного университета и Сухумского Филиала ТГУ. Я был вызван в Совет министров и мы с Тамазом Владимировичем обговорили все детали. Тогда же он мне поручил подготовить проект соответствующего совместного решения совета министров и совета обороны. Я оперативно выполнил это задание и представил нужный документ в совет министров.

Однако, в то время (это было в июне 1993 г.) я внезапно простудился и временно «вышёл из строя». В моём отсутствии было принято совместное решение Совета Обороны и Совета Министров Абхазии о воссоединении Абхазского государственного университета и Сухумского Филиала ТГУ им. Иванэ Джавахишвили в единый учебно-научный комплекс – в Государственный университет Абхазии им. З. В. Анчабадзе. Так, я – человек, который, как уже отмечалось выше, в своё время, принял непосредственное участие в создании проекта постановления Совета Министров Грузии об открытии Сухумского филиала ТГУ, теперь уже собственноручно подготовил документ, упраздняющий этот самый филиал и воссоединявший разделённый на два вуза Абхазский государственный университет.

Но самое интересное меня ожидало впереди. Когда я, несколько оправившись, вышёл на работу, был вызван министром образования, моим другом Джано Джанелидзе, который, в присутствии ректора Грузинского института Субтропического Хозяйства Вахтанга Пруидзе и моего коллеги проф. Т. Мибчуани, сообщил мне новость о решении руководства автономной республики о том, что ректором нового учебного заведения по решению Совета обороны назначен я. Это было для меня абсолютно неожиданно, так как я сам предлагал на эту должность кандидатуру проф. О. Жордания (выше уже говорилось, почему ему отдавал предпочтение). Но, Т. Надареишвили, в последний момент, оказывается, сказал, что, пока идёт война, ему нужен человек который находится на месте – в Сухуми. Тогда ему и была предложена моя кандидатура (как оказалось, меня рекомендовали как раз В. Пруидзе, Т. Мибчуани и сам Дж. Джанелидзе). Мою кандидатуру Т. Надареишвили согласовал с Э. А. Шеварднадзе.

Но вышёл маленький правовой казус. В решении Совета Обороны и Совета Министров Абхазии говорилось о назначении ректора, а надо было – исполняющего обязанности ректора. Эту оплош{159}ность мы с Джумбером Беташвили (руководитель канцелярии Совета министров) оперативно исправили и я начал готовиться к поездке в Тбилиси, где меня должен был представить министру образования сам Т. Надареишвили. Однако нашим планам не суждено было осуществиться. Во-первых, я вновь захворал и буквально сошёл с трапа самолёта, а затем и Т. Надареишвили был заменён. Новому же руководителю Совета Обороны и Совета Министров Абхазии Жиули Шартава было не до университета (хотя ко мне как к ректору – так меня ему представили – он относился весьма почтенно). Главной причиной, из-за которой стало невозможным реализация решения Совета Обороны и Совета Министров относительно объединения вузов было резкое обострение ситуации на «фронтах».

24 июня 1993 г. абхазская сторона нарушила перемирие и при активной поддержке российских официальных военных структур, возобновила активные военные действия. Массированной бомбёжке подвергся г. Сухуми, в результате чего погибли мирные жители. Руководство Грузии немедленно отреагировало на деяния сепаратистов. Парламент страны официально обратился к генеральному секретарю ООН Бутросу Бутросу-Гали и Президенту Российской Федерации Борису Ельцину и потребовал от них в кратчайшие сроки принять меры для выполнения взятых международно-правовых обязательств. Однако сепаратисты и их покровители не унимались.

В этой непростой ситуации в Сухуми прибыл глава государства Э. А. Шеварднадзе. По инициативе Б. Какубава была организована встреча членов СНЕ с ним и сопровождавшими его новым министром обороны Гией Каркарашвили, руководителем информационно-разведывательной службы И. Батиашвили, другими высокопоставленными чинами военных и гражданских структур страны. На ней присутствовали также члены Совета обороны и правительства автономной республики. Так как на этой встрече мне пришлось сыграть роль своего рода «главной ударной силы», хочу остановиться на этом эпизоде несколько подробно. Дело было так. Я явился в Совет министров, где должна была состояться встреча, чуть пораньше назначенного времени. Б. Какубава, который уже занял кресло председательствующего, спросил меня: «Зураб, что ты скажешь, как нам поступить – будем сильно ругать Шеварднадзе, или обойдёмся мягкой «дипломатической» критикой?». Я несколько раздражённо ответил, что критиковать, конечно, надо, но если перейдём грань «дозволенного», он может обидеться и вообще не станет разговаривать с нами. «А ты как, собираешься выступить?» – задал мне вопрос Б. Какубава. Я не очень горел желанием обяза{160}тельно выступить и ответил ему: «Борис, ты же знаешь, выступать или нет, решаю по ходу, посмотрим». Борис ничего не сказал и я подумав, что моё выступление не обязательно, спокойно занял своё место в зале, у стены, между Темуром Мибчуани и Темуром Шенгелия. Получилось так, что мы оказались как раз напротив Э. А. Шеварднадзе и Г. Каркарашвили. Вокруг стола расположились также И. Батиашвили, Т. Надареишвили, Командующий II армейского корпуса, ген. З. Учадзе и начальник штаба Гурам Николаишвили, командир 23-й бригады, ген. Г. Адамия.

Б. Какубава открыл заседание и вдруг совершенно неожиданно для меня произнёс: «слово предоставляю господину Зурабу Папаскири». Я не знаю, чем было вызвано такое решение председательствующего. Скорее всего, ему очень хотелось «использовать» для нанесения «точечного удара» по Э. А. Шеварднадзе мои «фасад» учёного и одновременно и офицера (я был в военной форме), да к тому же ещё проявившего себя «с наилучшей стороны» во время встречи с Б. Н. Пастуховым и российской официальной делегацией, о котором говорилось выше. Скажу, что Б. Какубава остался очень довольным моей полемикой со специальным представителем президента Российской Федерации. Помню, как он мне сказал: «вот какой ты, оказывается, настырный, не ожидал от тебя такого «наступательного порыва», молодец!» Видимо, находясь именно под впечатлением от моего тогдашнего «упорства» он и взял меня «с собой» на «переговоры» с командой А. Козырева и В. Баранникова.

Так или иначе, Б. Какубава не «прогадал», я действительно обрушился с критикой (да ещё и с раздражённым тоном) на военное и политическое руководство страны. Обращаясь прямо к главе государства, я сказал: «До каких пор можно всё это терпеть. На Сталинград и Ленинград не падало столько бомб и снарядов, сколько на Сухуми, когда же, наконец, наступит перелом и способна ли, вообще, грузинская армия нанести адекватные удары по противнику и защитить население от массированной бомбёжки…». Помимо Э. А. Шеварднадзе, я несколько «наехал» и на Г. Каркарашвили, обвинив его в непоследовательности. Имелось в виду его (сразу же после назначения министром обороны) интервью, в котором он признался, что военное решение конфликта абсолютно бесперспективно.

После меня выступил министр временного правительства Абхазии Рауль Эшба, который ещё более «агрессивно» поставил вопрос о принятии решительных мер. Этот пафос был поддержан и другими выступающими (Т. Мибчуани, Дж. Джанелидзе, Д. Джаиани, Г. Мешвелиани и др.). Э. А. Шеварднадзе, покраснев, молча слушал, {161}но видно было что вот-вот он «взорвется». Действительно, во время выступления Г. Мешвелиани, который обвинил главу государства в незаслуженном покровительстве отдельных районных руководителей, Э. А. Шеварднадзе внезапно вскочил и, произнося слова – «Что Вы (это он к Г. Мешвелиани) несёте, кого это я покрываю» – направился к выходу. Но его сразу же окружили другие участники встречи и попросили остаться. Этим воспользовалась «свита» главы государства, которая перешла «в наступление». В один момент, И. Батиашвили даже крикнул: «Вы здесь все мафиози», на что я молниеносно «дал ответ» – «кто это мафиози, я что-ли?». Явно не ожидая моей такой резкой реакции, он тут же, как бы извиняясь сказал: «что Вы, я Вас не имел в виду».

После такой словесной «перепалки», опасаясь, что встреча могла быть сорвана, мы всё же несколько «сбавили обороты» и разговор перешёл в более спокойное русло. Под конец, Э. А. Шеварднадзе уже полностью взял инициативу в свои руки и «поставил» нас «на своё место». Особенно «технично» он обошёлся со мной. Во время «заключительной» речи, он глядя в мою сторону (как уже отмечалось, мы с Т. Мибчуани и Т. Шенгелия, сидели прямо напротив Э. А. Шеварднадзе), вдруг заговорил: «Я хорошо знаю Вас, читал Ваши книги (тут я подумал, что он обращается в множественном числе и имеет в виду нас с Т. Мибчуани, но тут мне шепнул на ухо Т. Шенгелия – «это он к тебе обращается»). Действительно, из последующих слов я понял, что это было именно так. Эдуард Амвросиевич продолжил: «если не читал, то листал, во всяком случае (тут я вспомнил, что ещё год назад – во время нашей первой встречи в Тбилиси – я преподнёс ему мои книги с «восхваляющей» адресата дарственной надписью), Вы талантливый человек, главное справедливый и никак не пойму, почему с таким тоном и раздражением разговариваете со мной…». Вот так «дипломатически» глава государства как бы «разоружил» меня. Однако, как показали последующие события, наша тревога была вполне обоснованной.

Данная встреча, к сожалению, не внесла какие-либо позитивные перемены. Абхазская сторона постепенно наращивала давление на грузинские позиции. Российскими инструкторами был разработан очередной план захвата г. Сухуми, который предусматривал высадку морского десанта в р-н Тамыша и установления полного контроля над автотрассой и железнодорожной магистралью Сухуми-Очамчире. Одновременно, планировалось наступление и на Гумистинском фронте с целью овладения высотами вокруг Сухуми. Реализация этого плана началась уже 1 июля, когда, несмотря на ге{162}роическое сопротивление со стороны местных ополченцев, штурмом был взят село Коман, где учинили настоящую бойню, истребив десятки мирных жителей. Среди погибших были не только грузины, но и представители других национальностей, в том числе и абхазы. Именно там варварски расправились с известным не только в Абхазии, но и по всей Грузии абхазским деятелем, большим поборником и пропагандистом грузино-абхазской исторической дружбы, восстановителем Команской церкви Юрием Ануа (я с этим благороднейшим человеком познакомился незадолго до этого – в той же весной, когда сопровождал вместе с моими сослуживцами по отделу работы с личным составом Корпуса: Зурабом Дадиани и Рено Сурмава нового главу Цхумо-Абхазской епархии, владыку Даниила, прибывшего с группой молящихся в это святое место), а так же со священнослужителями: отцом Андрия и отцом Серги, дьяконом Кравцовым и сестрой Марией.

2 июля в р-не села Тамыш была осуществлена высадка десанта, основной костяк которого составляли вооружённые до зубов российские спецназовцы. На встречу с ними из Ткварчели двинулись абхазские формирования и наёмники. Прорвав грузинскую оборону, противнику удалось взять под свой контроль железнодорожную и автомобильные магистрали и укрепиться в сёлах Лабра и Тамыш. Таким образом, Сухуми фактически оказался отрезанным от остальной Грузии. В этих условиях грузинское командование приняло решение сосредоточить основное внимание на нанесении главного удара именно по высадившемуся в Тамыше десанту. Грузинские части начали продвигаться к Тамышу одновременно с двух сторон: Сухуми и Очамчире. Впервые за всё время Абхазской военной кампании в боевых действиях против сепаратистов и наёмников принимали участие верные свергнутому президенту Грузии Звиаду Гамсахурдиа бойцы национальной гвардии во главе с Вахтангом (Лоти) Кобалия. После продолжительных боёв, длившихся со 2 по 10 июля, грузинские формирования успешно одолели упорное сопротивление российских спецназовцев и наёмников и ликвидировали десант. В боях за Тамыш противник потерпел очередное чувствительное поражение. Погибло около 600 боевиков, были потоплены 3 баржи и 1 корабль, выведены из строя 2 танка, сбиты 2 вертолёта.

Так провалилась ещё одна попытка взятия Сухуми. Несмотря на это, нельзя утверждать, что в целом июльская кампания была безуспешной для абхазской стороны. Наоборот, 5-9 июля, в разгар Тамышской схватки, абхазская сторона заняла сёла Сухумского района: Ахалшени, Гума, Шрома, и тем самым овладела стратегически {163} весьма важными высотами вокруг Сухуми, что впоследствии фактически и решило исход военного противостояния в целом. 8 июля Парламент Грузии был вынужден утвердить распоряжение Главы Государства «Об объявлении военного положения на территории Абхазской Автономной Республики». Одновременно принимались определённые дипломатические усилия для предотвращения дальнейшей эскалации конфликта. 9 июля 1993 г. Совет Безопасности ООН принял специальную Резолюцию, согласно которой в Грузию направлялись международные военные наблюдатели. Днём раньше в Сухуми прибыли аккредитованные в Грузии послы, которые имели встречу с руководством военного совета. С ними также встречался находившиеся в Сухуми Э. Шеварднадзе.

Кстати, во время данного визита, я совершенно случайно «столкнулся» с главой государства. Это было так. Мы вместе с Т. Мибчуани, как-то выходили из здания Совета Министров и уже на ступеньках увидели, как подъехала правительственная «Волга» (ещё одна машина), откуда вышли Эдуард Амвросиевич и А. Кавсадзе. Мы с Темуром несколько растерявшись, отсторонились и продолжили путь. Но вдруг, Э. Шеварднадзе, оставив А. Кавсадзе и охрану, повернулся и прямо направился к нам. Мы, естественно, остановились. Он подошёл и по-дружески приветствовал нас (как будь-то вовсе не было недавних «стычек» между нами). Так постояв около 2-3-х минут на открытой площадке у входа в здание совмина (между прочем, это было отнюдь небезопасно – противник постоянно «следил» за передвижением главы государства и старался нанести точечный удар по его машине, но об этом мы тогда мало думали), мы «обсудили» некоторые злободневные вопросы.

Однако все усилия грузинской стороны оказались тщетными. противник при поддержке российских военных успешно продолжал наступление в сторону села Шрома и всё больше приближался к Сухуми. Грузинское руководство оказалось не в состоянии предпринять адекватные ответные меры и взяло курс на активизацию мирного диалога. В условиях новой конъюнктуры в Абхазии понадобился лидер, с которым абхазская сторона (да и русские также) более охотно села бы за стол переговоров. Поэтому в Тбилиси было принято решение освободить Т. Надареишвили с занимаемых постов председателя Совета Обороны и Совета Министров Абхазии и на его место назначить члена Парламента Грузии Жиули Шартава.

Помимо того, что Ж. Шартава был известен как энергичный и талантливый организатор, при его назначении учитывалось и то обстоятельство, что он по комсомольской работе в прошлом имел тёп{164}лые дружественные связи как с отдельными абхазскими лидерами, так и, что особенно важно, с личным представителем президента Российской Федерации в зоне конфликта Борисом Пастуховым, долгое время работавшим первым секретарём ЦК ВЛКСМ. Сам же Ж. Шартава в тот период был первым секретарём ЦК ЛКСМ Грузии.

Ж. Шартава довольно активно приступил к своей деятельности. Однако военную ситуацию изменить к лучшему не удалось. Более того, к середине третьей декады июля обстановка на Гумистинском направлении для грузинской стороны резко ухудшилась. Возникла реальная угроза падения Сухуми. В этой ситуации, в Сухуми под руководством Жиулия Шартава состоялось расширенное заседание Совета Обороны, на котором присутствовали начальник генерального штаба Вооружённых Сил Грузии генерал Автандил Цкитишвили, представители политического руководства Грузии, члены Совета Национального Единства, в том числе и я.

Выступившие на совещании ген. А. Цкитишвили, командир II армейского корпуса ген. З. Учадзе, начальник Службы Безопасности Абхазии ген. Ю. Кешелава и другие компетентные лица, оценив военную обстановку как критическую, единственным выходом из сложившейся ситуации посчитали немедленное подписание соглашения «О прекращении огня». Практически никто из присутствовавших (в том числе фактически лидер СНЕ, депутат Парламента Грузии Б. Какубава) не возражал. Так, с согласия военных, политического истеблишмента, а также представителей общественности Абхазии, было принято решение о необходимости подписания злополучного Сочинского Соглашения 27 июля 1993 г. «О прекращении огня в Абхазии и механизме контроля за его соблюдением». Соглашение подписали: за Грузинскую сторону спикер Парламента Грузии Вахтанг Гогуадзе, за Абхазскую сторону заместитель председателя Верховного Совета Абхазии Сократ Джинджолия, за Российскую сторону, министр иностранных дел Российской Федерации – Андрей Козырев.

Начиная с того времени по сей день не прекращаются споры вокруг этого документа. Подавляющее большинство грузинских аналитиков считают данное соглашение капитулянтским со стороны грузинского руководства. Более того, даже существует мнение, что Э. Шеварднадзе и его окружение якобы преднамеренно подписали Сочинское соглашение и этим самым подготовили почву для сдачи Абхазии, что конечно же трудно доказуемо. Во всяком случае, для подобного утверждения нужны более весомые аргументы, нежели те, которые выдвигаются авторами этих обвинений. Сказанное вовсе {165} не означает, что следует полностью снять вину с Э. Шеварднадзе и его команды за те катастрофические последствия, которые последовали именно за подписанием Сочинского соглашения.

Однако в вину грузинского руководства надо ставить не то, что оно подписало Сочинское соглашение (как уже отмечалось, в то время другого выхода не было), а то, что оно привело страну к этой вынужденной мере. Конечно же, Соглашение 27 июля не было идеальным для грузинской стороны, но назвать его (особенно в той ситуации) абсолютно проигрышным, тем более предающим государственные интересы Грузии, нельзя. Вспомним, что оно, хоть и предусматривало вывод грузинских формировании из Абхазии и общую демилитаризацию региона, не запрещало грузинской стороне иметь военное подразделение Внутренних Войск, которое с абхазским полком внутренних войск должно было составить единую военизированную систему, обеспечивающую правопорядок в Абхазии. Конечно, реальное осуществление этой почти утопичной, для того времени, идеи всецело зависело от желания сторон уйти от конфронтации и найти пути к большому примирению. На первый взгляд, не так уж неприемлемым казался и пункт о возобновлении деятельности законных органов власти Абхазии, хотя и его реализация была практически невозможна. Дело в том, что оно подразумевало возвращение в Сухуми абхазской депутации во главе с В. Г. Ардзинба и абхазской части правительства и возобновление совместной с грузинской депутацией и грузинской части правительства деятельности. Против этого выступила, прежде всего, грузинская общественность, которая не могла представить себя под властью режима В. Г. Ардзинба и его окружения – главных виновников развязывания кровопролития.

Так что, в Сочинском соглашении, внешне, каких-либо серьёзно ущемлявших суверенитет Грузии пунктов вроде бы не было. Главный его недостаток состоял в том, что оно не предусматривало реальных механизмов осуществления контроля над его выполнением и это соглашение, как и Итоговый Документ Московской Встречи 3 сентября 1992 года, осталось на бумаге. Грузинское руководство в очередной раз проявило беспечность и ротозейство, и полностью доверилось Москве. Именно это ему нельзя простить, а не то, что оно подписало Сочинское соглашение.

С 28 июля 1993 года, когда стороны прекратили огонь, наступила мирная передышка, хотя, временами, абхазская сторона всё же нарушала перемирие. Начался переговорный процесс по широкомасштабному урегулированию. Комиссию по мирному урегулиро{166}ванию конфликта в Абхазии с грузинской стороны возглавил Ж. Шартава. Внешне действительно вырисовывались контуры мира и стабилизации обстановки, что было не по душе оппозиционным силам в Грузии. Ещё 27 июля в Тбилиси сторонники свергнутого президента З. Гамсахурдиа организовали митинги, на которых открыто обвинили властей в предательстве национальных интересов и требовали продолжения военных действий. Возникла несколько курьёзная ситуация: за продолжение войны выступали те силы, которые до того (во всяком случае, до Тамышских баталий, в которых принимали участие верные З. Гамсахурдиа формирования Национальной Гвардии) всячески осуждали боевые действия в Абхазии и категорически требовали от грузинских властей незамедлительного вывода вооружённых формирований министерства обороны Грузии из Абхазии. Сторонники свергнутого президента З. Гамсахурдиа перешли на более активные действия. 28 июля отряд Национальной Гвардии под командованием Л. Кобалия занял г. Сенаки. Одновременно, 29-30 июля, нарушив соглашение о прекращении огня, сепаратисты атаковали грузинские позиции у села Тамыш, а также на Гумистинском направлении, у с. Цугуровка и в окрестностях Шрома-Ахалшени.

Тем не менее, грузинская сторона честно выполняла взятые обязательства. Началось поэтапное расформирование батальонов; готовилось к переезду в Кутаиси командование II армейского корпуса министерства обороны Грузии; была вывезена вся тяжёлая военная техника (танки, бронемашины, артиллерийские установки). Однако наиболее уязвимым было намечаемое возвращение В. Ардзинба и его окружения в Сухуми и возобновление деятельности возглавляемого им правительства. В Сухуми даже состоялся многотысячный митинг протеста, на котором была принята резолюция, призывавшая не допустить возвращение к власти В. Г. Ардзинба. Следует отметить, что эта акция грузинской общественности вызвала негодование в Гудаута, где настойчиво требовали безоговорочного выполнения пункта о возобновлении деятельности законных властей в Абхазии.

9 августа В. Г. Ардзинба, явно с подачи Москвы, направил послание Генеральному Секретарю ООН Бутросу Бутросу Гали и президенту Российской Федерации Б. Н. Ельцину, в котором призвал их содействовать выполнению Сочинского соглашения. Этим как бы шла подготовка идеологического фона для нарушения Соглашения о прекращении огня. 24 августа В. Г. Ардзинба уже лично отправился в Москву, где встречался с президентом Б. Ельциным. Становилось всё {167} более очевидным, что абхазская сторона уже перешла в решающую фазу подготовки нового штурма на Сухуми.

На этом фоне общеполитическая обстановка в Грузии всё больше накалялась. Позиции сторонников свергнутого президента Грузии З. Гамсахурдиа постепенно укреплялись. Они фактически контролировали ситуацию в г. Зугдиди, куда в августе начали прибывать не только вооружённые гвардейцы, но и представители «политической элиты» во главе с бывшим первым заместителем Верховного Совета Республики Грузия Н. Бурчуладзе. Шла оперативная подготовка к военной операции по захвату городов и районных центров западной Грузии. Я лично был свидетелем как в Зугдиди – «штаб-квартире» «командующего» верными свергнутому президенту военных формирований Вахтанга (Лоти) Кобалия, т.н. «начальник штаба» некий Отар Убилава (как оказалось, житель г. Сухуми) «разрабатывал» план военной операции в районах Самегрело.

В «штаб-квартире» Кобалия я оказался по следующей причине. В то время, воспользовавшись мирной передышкой, я решил навестить детей в Зугдиди и попросил два дня «отгула» у командира Корпуса. Ген. З. Учадзе «дал добро», но велел встретиться с В. Кобалия и передать ему, чтобы тот дал строгое указание своим гвардейцам (в то время 1 батальон из подразделений Кобалия, выполняя задание командования II армейского корпуса, занимал оборонительную позицию в районе с. Царче Гальского р-на) прекратить провокационную стрельбу «на линии фронта». Охотно приняв данное поручение, я попросил Командира корпуса, чтобы тот официально направил меня в командировку в Зугдиди. Действительно, мне выписали соответствующий документ и я, довольный тем, что в свой родной город наконец-то, уже еду как бы свой к «однополчанам» (а не «предатель» – солдат «хунты», как об этом распространяли слухи мои недоброжелатели из стана звиадистов), на своей машине, военном одеянии отправился в путь.

В «штаб-квартире» меня приняли весьма настороженно. В кабинете «командующего» в тот момент находилось около 10 человек (самого В. Кобалия там не было). Из них я знал (и то по телевизору) лишь двоих: бывшего мера Тбилиси Тамаза Вашадзе, вместе с которым я и прибыл в «штаб», и Заура Кобалия – председателя комитета по правам человека Верховного Совета Республики Грузия. Как только я зашёл в «кабинет», сразу же обратился к сидящему мужчине в военной форме, который с карандашом в руках, «окунувшись» в военную карту, вёл какие-то записи. Оказывается, это был «начальник штаба» национальной гвардии Кобалия. Такие карты я не {168} раз видел и в нашем штабе, поэтому, вначале как-то даже обрадовался: вот, мол, молодцы, занимаются «общим» с нами делом, однако, какого было моё разочарование, когда я увидел, что эта была карта Зугдиди и Цаленджиха (а не Абхазии). Я сразу понял, над каким планом работал «начальник штаба».

Подойдя к нему и представив «командировочную», он косо посмотрел на меня и совершенно неожиданно раздраженно выговорил: «Ах, это Вы – Папаскири, который выступал против нас». «С чего же это Вы взяли, что я выступал против вас?» – резко задал ему ответный вопрос. «Разве Вы не в команде Надареишвили и Ломинадзе?» – продолжил «допрос» «начальник штаба» и тут же велел позвать какого-то Зураба. Все присутствующие, как бы держа ухо востро, повернулись ко мне. Зашёл тот, кого звали. Это был – Зураб Кварацхелия, молодой человек из Сухуми, которого я хорошо знал по нашим университетским акциям протеста 1989 года, но позже, как-то не приходилось общаться с ним, помню только, что он активно участвовал в митингах сторонников свергнутого президента Звиада Гамсахурдия в 1992 г. Вместе с ним появился и Мераб Папаскири, племянник В. Кобалия, который в то время служил ни больше, ни меньше начальником отдела транспортных перевозок II армейского корпуса.

После того как мы с Мерабом и Зурабом обменялись дружественными приветствиями, я сразу же «перешёл в наступление» и довольно строго потребовал от З. Кварацхелия разъяснений: «Когда же это я или устно, или письменно выступал против вас?». Ему по существу нечего было сказать и тихо пробормотал: «Нет я не говорю, что Вы выступали против нас, но, батоно Зураб, Вы же не были на нашей стороне?». На это, я уверенно и несколько вызывающе ответил: «дорогой мой, на какой стороне я стою, это вовсе не ваше дело. Я офицер грузинской армии и защищаю национально-государственные интересы своего Отечества, меня не интересуют ваши «склоки» с властями. Я никогда не вмешивался и не собираюсь вмешиваться и впредь во внутригрузинский конфликт. И, вообще, я не совсем понимаю, почему мне приходиться «оправдываться» перед вами тут, после того как мы вместе приняли бой в Тамышской операции», разве у нас с вами разные цели?!».

В ответ на мой вопрос «начальник штаба» совершенно неожиданно для меня, сказал: «Я не знаю и знать не хочу, кто и почему принимал участие в боях под Тамыши» (как видно, между «командующим» и «начальником штаба» верных свергнутому президенту отрядов Национальной Гвардии уже тогда были противоречия). Мне {169} всё стало ясно. Потом прибыл и В. Кобалия и начались «дебаты» по вопросу необходимости вступления грузинских подразделений в Абхазию, а также некоторым другим связанным с общеполитическим положением страны проблемам. И, конечно же, мои собеседники во всём обвиняли Э. А. Шеварднаде. Особенно выделялся своей агрессивностью Т. Вашадзе. Я, как мог, успокоил их, сказав, что военное противостояние в Абхазии, фактически, закончилось и что надо искать и находить пути внутригрузинского примирения. Но не тут-то было: В. Кобалия вдруг «оборвал» меня и, как бы «авторитетно», заявил: «ничего не закончилось, я точно знаю (при этом он многозначительно указал на телефонные аппараты – их было несколько), что Сухуми падёт буквально через две недели». Тогда, посчитав, что эта просто «брехня» «всезнающего командующего», я не стал серьёзно относиться к нему.

Однако, на самом деле, он оказался прав, хотя не совсем угадал сроки. Это произошло примерно через полтора месяца – 27 сентября. Как видно, на этот раз просчитались (явно не учтя 10-дневное героическое сопротивление со стороны обезоруженных грузинских формирований) те, кто «снабжал» бравого «полководца» этой «достоверной информацией». Потом мне заверили командировочное удостоверение и довольный тем, что хоть в такой форме мне удалось продемонстрировать внутригрузинское единство, покинул «штаб» мятежных гвардейцев и выехал из Зугдиди. Через несколько же дней В. Кобалия и его «команда» уже приступили к реализации своего плана по захвату городов и районов Западной Грузии.

Это произошло 28 августа 1993 г. Тогда – в день Успения Пресвятой Богородицы по инициативе политическое руководства Грузии, а также Католикоса-Патриарха всея Грузии Ильи II-го в Кутаиси, в храме Баграта была организована многотысячная акция примирения. В ней приняли участие представители различных политических сил со всех уголков страны. В Кутаиси прибыла и делегация из Абхазии (в её составе был и я) во главе с первым заместителем председателя Совета Министров автономной республики Л. В. Маршания. Однако из этого ничего не вышло, так как утром 28 августа верные З. Гамсахурдиа военные формирования Национальной Гвардии внезапно выступили из Зугдиди и без всякого сопротивления заняли Хоби и Сенаки. С этого времени всё внимание руководства Грузии было переключено именно на подавление мятежа и стабилизации обстановки в Самегрело.

Тем временем, общая обстановка в Абхазии внешне вроде бы оставалась спокойной. Стороны, за редким исключением, в целом, {170} соблюдали перемирие. Более того, в окрестностях села Линдава (Сухумский р-н), на линии фронта, даже был сыгран футбольный матч между бойцами противоборствующих сторон. В Сухуми полным ходом шла подготовка к началу нового учебного года. Сегодня многие упрекают тогдашнее руководство Грузии из-за того, что оно разрешило начать учебные занятия в школах и вузах Сухуми 1 сентября. Однако со всей ответственностью заявляю, что в этом меньше всего была вина политического руководства страны и решение о целесообразности возобновления учебного процесса принималось исключительно в Сухуми. На этом настаивали, прежде всего, представители местной общественности. Я тоже поддерживал данную инициативу. Это, фактически, после наших настойчивых уговоров принял решение Ж. Шартава (он, проявляя осторожность, долгое время воздерживался) о начале учебного года.

1 сентября 1993 г. в Сухуми действительно начались занятия в общеобразовательных школах и вузах. Это имело большое политическое значение. Оно поднимало моральный дух грузинского населения и показывало всему миру, что оно настроено миролюбиво и без всякой паники возвращается к мирной жизни, призывая тем самым абхазских собратьев последовать их примеру. Помню, в тот день по главной информационной программе грузинского телевидения, прошло интервью со мной и Т. Мибчуани, в котором мы торжественно оповещали всю страну о начале учебного года в Сухумском филиале ТГУ. Однако, к сожалению, надежды тех людей (в том числе и мои), которые верили в необратимость мирного процесса, начатого 27 июля и поэтому настаивавших на возобновлении учёбы, не оправдались. Наши абхазские соотечественники и их российские покровители думали совершенно иначе.

14 сентября разразился острый политический кризис в Тбилиси, который был вызван противостоянием между Джабой Иоселиани и Тенгизом Китовани с одной стороны и Э. Шеварднадзе с другой. Глава государства настаивал на уход с политической арены этих одиозных фигур. Парламентское большинство поддержало Э. Шеварднадзе. Несмотря на это Глава государства прибег к крайней мере – он заявил о своём уходе в отставку. Этот ход Э. Шеварднадзе вызвал большой переполох в Парламенте и обществе. Перед зданием ИМЛ-а (Института Марксизма-Ленинизма), где размещался в то время верховный законодательный орган страны, состоялась многотысячная акция, участники которой потребовали от Э. Шеварднадзе отказаться от опрометчивого шага. Об этом попросил его и глава грузинской православной церкви Католикос-Патриарх всея Грузии Илья {171} II. Э. Шеварднадзе пошёл навстречу и взял своё заявление обратно.

Этим кризис вроде бы был исчерпан, однако политическая ситуация в стране, в целом, оставалась весьма взрывоопасной. 15 сентября вновь перешли в наступление верные З. Гамсахурдиа гвардейцы, которые вступили в Гурию, а 16 сентября абхазская сторона, грубо нарушив Сочинское соглашение «О прекращении огня…», возобновила бомбардировку г. Сухуми. Одновременно сепаратисты осуществили успешный бросок на т.н. «Восточном фронте» и взяли под контроль авто и железнодорожные магистрали в районе Адзюбжа-Цагера. В результате этого Сухуми и Гульрипшский р-н фактически оказались в кольце. Противник перешёл в наступление и на Гумистинском направлении. При поддержке российских спецназовцев и конфедератов, используя артиллерию и авиацию, сепаратисты атаковали сёла Сухумского р-на: Тависуплеба, Одиши, Ачадара. В отсутствие артиллерии и тяжёлой техники, которые согласно условиям Сочинского Соглашения были вывезены из зоны конфликта, бойцы грузинской армии оказали героическое сопротивление превосходящим силам и сумели на время приостановить дальнейшее продвижение противника.

О начале абхазского наступления мне сообщили во время лекции в Сухумском филиале ТГУ. Так как я ещё официально не оставлял военную службу, тут же направился в штаб корпуса – в Синопи, где царила полная растерянность. Лишь к концу дня, командование, как-то придя в себя, приступило к планомерной работе. Но это меня мало успокоило и я «весь на нервах» с большим трудом добрался до дома. А потом супруга-врач всю ночь «откачивала» меня. Я даже не помню, сколько разных уколов мне сделали, чтобы вывести из острого гипертонического криза. Следующие три дня я уже, фактически, не вставал с постели и только 21 сентября вышёл «на службу». В штабе опять царила растерянность и обеспокоенность. Во второй половине дня я уже находился в совете министров. И там было тревожно. Отдельные министры даже поговаривали об эвакуации людей из Сухуми. Это опять подействовало на меня и в ту ночь вновь поднялось давление, но «напичкав» разными лекарствами, жена к утру всё же смогла поставить меня «на ноги». Ещё ночью, под непрекращающийся гул снарядов (как уже отмечалось мы жили во втором микрорайоне «Нового района» – в т.н. «Доме таксистов», совсем рядом с передней линией «фронта») мы с женой и пожилой матерью решили покинуть дом и перебраться в Мерхеули.

И вот на второе утро – 22 сентября мы с соседом Рено Сурмава, который служил вместе со мной в корпусе, вывели из гаражей {172} машины и начали готовиться к отъезду. Тут к нам подошли соседи и спросили, куда мы направляемся и как им быть – остаться, или также уехать. Я оказался в весьма неловком положении. Дело в том, что за время войны я в кругу соседей (да не только из моего дома, но и из других домов нашего двора) был известен как «главный информатор-агитатор», который всё время старался успокоить окружающих – этим как-то поднимал их дух. И, вдруг, этот самый «храбрец», да ещё и офицер, вместе со своим сослуживцем – ничего себе «вояки», бегут «с поля боя». Мне стало страшно стыдно за себя. К тому же меня позвала супруга, которая сверху (мы жили на пятом этаже) наблюдала за моим «мучением», и категорически заявила – «мы сегодня не должны отсюда выезжать, это позор, что скажут посторонние, офицер бежит, а простые люди остаются». Я тут же спустился вниз, забрал сумки из машины и занёс обратно в дом.

23-24 сентября я всё ещё ослабленный после двух приступов гипертонии да ещё и постоянно «нагруженный» лекарствами, провёл дома, держа телефонную связь (пока она не оборвалась в результате нанесения прицельного артиллерийского удара на подстанцию АТС) с «центром». В эти дни, несмотря на резкое ухудшение ситуации на Гумисте – к вечеру 23-го сентября абхазская сторона уже заняла с. Ачадару (об этом мне по телефону сообщила сотрудница университета Майя Сичинава, которая жила как раз по улице Эшба, напротив универсама – фактически, это был последний телефонный звонок), была надежда, что грузинские формирования сумеют прорвать линию абхазской обороны вдоль левого берега Кодори и войдут в город. Однако этим надеждам не суждено было осуществиться.

Сопротивлением грузинских войск явно были обескуражены Российские военные структуры, в том числе Генеральный штаб Министерства Обороны Российской Федерации, где и разрабатывался план захвата Сухуми. Непосредственную причастность главного военного ведомства России к авантюре сепаратистов фактически признал не кто иной, как сам начальник генштаба ген. М. П. Колесников, лично заявивший в Госдуме России ещё 17 сентября о неминуемом падении г. Сухуми в ближайшие сутки. В этой критической ситуации в Сухуми вылетел глава государства Э. Шеварднадзе. 17 сентября в Адлере состоялась конфиденциальная встреча руководителя Грузии и министра обороны Российской Федерации генерала Армии Павла Грачёва, который в качестве единственного выхода из создавшегося положения предложил ввод двух российских дивизии в Сухуми. Эти дивизии, по разъяснению П. Грачёва, должны были развести воюю{173}щие стороны и установить мир в Абхазии. Данное предложение российского министра было отвергнуто грузинской стороной.

Начиная с того времени по сей день не прекращаются споры по вопросу, насколько было оправдано это решение грузинского руководства. Неоднократно высказывал своё мнение по данному вопросу сам Э. Шеварднадзе. В своих комментариях он постоянно апеллировал тем, что против ввода российских регулярных частей на территорию Грузии категорически выступили министр обороны Г. Каркарашвили и руководитель информационно-разведывательной службы И. Батиашвили. Да и сам Э. Шеварднадзе признаёт, что ввод российских войск означал бы оккупацию Абхазии Россией. Может быть, на первый взгляд, это, действительно означало бы оккупацию части государства, а идти на подобный непопулярный шаг в ситуации, когда оппозиция перешла на тотальное наступление и грозила свержением существующей власти, для Э. Шеварднадзе было слишком рискованно.

Вместе с тем, была и другая мотивация. Всё ещё была надежда, что в критический момент оппозиция откажется (хотя бы временно) от своей борьбы за власть и повернёт оружие против сепаратистов и их покровителей. Справедливости ради следует отметить, что, поначалу, переговоры с оппозицией в этом направлении были вполне обнадёживающими. Более того, верные З. Гамсахурдиа подразделения Национальной Гвардии вступили в Абхазию и направились в сторону Очамчире-Киндги. В этой ситуации, казалось, что Э. Шеварднадзе и его окружение действовали вполне логично, когда отклоняли предложение П. Грачёва о вводе двух российских дивизий в Абхазию. Были все основания предположить, что объединённые грузинские силы не только сумеют остановить продвижение противника, но сами перейдут в наступление, освободят Гудауту и Гагру, и нанесут окончательный удар по сепаратизму.

18 сентября Э. Шеварднадзе из осаждённого Сухуми распространил «Обращение ко всем друзьям моей Родины», в котором прямо обвинил высшие военные чины и определенные политические круги России в развязывании кровопролития. Однако призыв Э. Шеварднадзе так и остался «гласом вопиющего в пустыне». Ни к чему не привело и возобновление (19 сентября) работы Временной Комиссии по урегулированию положения в Абхазии в Адлере. Из-за деструктивной позиции абхазской стороны руководитель грузинской делегации Ж. Шартава был вынужден прервать переговоры. Грузинские формирования, в отсутствие тяжёлой техники и артиллерии, вывезенных из зоны конфликта по условиям Соглашения «О прекраще{174}нии огня…» от 27 июля 1993 года, отчаянно отбивали наступление неприятеля и как могли, пытались не пропустить его к Сухуми.

В городе чувствовалась некоторая паника, хотя население, в ожидании подмоги со стороны Очамчире, всё же сохраняло надежду. Основания для определённого оптимизма в этом плане действительно были, так как в районе Очамчире было сосредоточено достаточно большое число вооружённых формирований (в общей сложности около 5 тысяч бойцов и до 60 единиц боевой техники). Это были как правительственные войска, так и верные свергнутому президенту З. Гамсахурдиа подразделения Национальной Гвардии. Одновременно постоянно доносились сообщения о том, что войска вот-вот преодолеют сопротивление сепаратистов в районе Кодори и беспрепятственно вступят в Сухуми. Однако, как уже отмечалось, этим прогнозам не суждено было сбыться.

24 сентября из Грозного в Грузию неожиданно возвратился изгнанный президент З. Гамсахурдиа. Выступая перед многотысячной аудиторией, собравшейся на митинге в г. Зугдиди, он торжественно объявил о принятии им полномочий Верховного главнокомандующего и направился в район Очамчире, где встретился как с командирами правительственных войск, так и с верными ему гвардейцами. Складывалось впечатление, что внутригрузинские противоречия будут отодвинуты на задний план и грузинские вооружённые формирования единым фронтом выступят в сторону Сухуми. Однако, в последний момент, верные З. Гамсахурдиа подразделения отказались идти в бой вместе с правительственными войсками, которые, со своей стороны, не сумели прорвать оборону сепаратистов и их пособников на левом берегу р. Кодори.

Тем временем сепаратисты успешно продвигались в Гумистинском направлении. 25 сентября противник уже полностью взял под свой контроль улицу Эшба и её окрестности до центрального железнодорожного вокзала. Дольше других продержались подразделения, оборонявшие село Гумиста. Вплоть до утра 27 сентября грузинская сторона контролировала Бзыбское шоссе и II микрорайон «Нового Района». Но уже утром 27 сентября наёмные боевики заняли весь «Новый Район» и атаковали центр города. Ожесточённые бои развернулись у здания Совета Министров, где размещался Совет Обороны во главе с Жиули Шартава. В это время Глава Государства Э. Шеварднадзе и его ближайшее окружение находились на окраине города (в Синопи), где, как уже отмечалось, был размещён штаб II армейского корпуса. Все попытки направить подмогу осаждённым в здании Совета Министров оказались тщетными и к по{175}лудню сепаратисты штурмом взяли здание. В плен были взяты Ж. Шартава и его однополчане, в том числе члены Совета Обороны, мэр города Сухуми Г. Габескирия, министр промышленности автономной республики Рауль Эшба, руководитель аппарата Совета Министров Дж. Беташвили, помощник председателя Совета Министров В. Гегелашвили и другие. По дороге в Гудаута они были зверски расстреляны. Чудом удалось спастись лишь известному журналисту, главному редактору русскоязычной газеты «Демократическая Абхазия» Юрию Гавва, которого поместили в Гудаутскую тюрьму, откуда впоследствии был освобождён в результате вмешательства российских журналистов и широкой общественности.

27 сентября грузинские формирования, а также мирное население спешно покинули г. Сухуми и начали отступать по двум направлениям. Небольшая часть мирного населения была эвакуирована из Гульрипши на российских кораблях. Несколько же десятков тысяч человек, среди них старики и дети направились в сторону Кодорского Ущелья. Многие не выдержали эту голгофу и навсегда остались в горах Сванетии. Число погибших при переходе через Чуберский перевал достигло 400 человек. В основном это были дети, женщины и старики. 28 сентября ранним утром из Бабушарского аэропорта взлетел самолёт, на борту которого находился Глава государства Республики Грузия Э. Шеварднадзе. Вместе с ним вылетели вице-премьер правительства А. Кавсадзе, руководитель информационно-разведывательной службы И. Батиашвили, мер г. Тбилиси Коте Габашвили, заместитель министра
здравоохранения Автандил Джорбенадзе, ген. Шота Квираия и др. По взлетевшему самолёту был открыт огонь, но он уцелел. В тот же день, после промежуточной посадки в Батуми, самолёт главы государства благополучно приземлился в Тбилиси. {176}

ГЛАВА V. СТО ДНЕЙ В «АБХАЗСКОМ ПЛЕНУ»

Я с семьёй, так и не решив (по известным уже нам причинам) своевременно выбраться из дома, вместе с некоторыми нашими соседями застрял в «Новом районе», полностью предавшись судьбе; да она меня и мою семью (впрочем, как и многих наших соседей) не подвела. И в этом заслуга исключительно наших абхазских соседей. Однако давайте обо всём этом по-порядку. 25 сентября мы с женой ещё сумели бы пробраться пешком «по тропам» и выйти из «окружения», но мы не могли оставить дома мать (она едва передвигалась самостоятельно), одну, на произвол судьбы. То, что наши опасения относительно безопасности матери, в целом, были небезосновательными, стало ясно позже, когда я узнал о многих фактах безжалостной расправы над абсолютно невинными людьми. Только из моих знакомых были расстреляны несколько десятков человек, которые не имели никакого отношения к военным действиям. Далеко за примерами идти не надо.

Чего стоит, хотя бы трагическая участь четы Барамия. Это я об Александре (Бичико) Барамия – известном не только в пределах Абхазии учёном-юристе, зав. Кафедрой Абхазского государственного университета (который из-за принципиальных соображении в 1989 г. не оставил АГУ и вместе с грузинской профессурой не перешёл работать в Сухумский филиал ТГУ, за что, кстати, получил
немало упрёков от своих соотечественников), да ещё помимо этого многие годы честно и квалифицированно выполнявшем свой профессиональный долг (в ранге отраслевого прокурора республики) в правоохранительных органах автономной республики, уроженце с. Беслахуба, прекрасно владевшем абхазским языком и, наконец, связанным кровными родственными узами со своими абхазскими собратьями и его супруге – известном враче-гинекологе. Так вот, этого довольно пожилого человека (ему тогда было 66 лет), да ещё парализованного, прикованного к постели и его жену – Медею Сичинава (70 лет) зверски расстреляли.

Аналогично поступили и с другими известными по всей Грузии людьми (которым также перевалило далеко за 60): поэтессой Этери Самхарадзе-Джгамадзе (65 лет) и её супругом, Антоном (Хута) Джгамадзе (74 года); журналистом Хута Ахалая (70 лет) – долгое время главным редактором республиканской газеты: «Сабчота Абхазети»; заместителем министра местной промышленности Отаром Дадиани (67 лет) и его супругой – Ламарой Хабурзаниа {177} (62 года); зав. кафедрой ГИСХ-а Юрием Норакидзе (62 года); доцентом ГИСХ-а Карло Чхенкели (65 лет); известным по всей Абхазии педагогом, долгое время директором русской средней школы №2 г. Сухуми – Кимом Качарава (60 лет), застрелен в собственном доме в Гульрипши; генералом КГБ, пенсионером Григорием Комошвили (63 года); известным хозяйственным работником, долгое время заместителем председателя министров Абхазии Сумбатом Саакяном (65 лет); работником здравоохранения, колоритом Сухуми Владимиром Дзадзамиа (73 года) и т.д.

Повторяю это только одна часть моих знакомых, а сколько было их невинно убиенных только в Сухуми, точно никто не знает (неполный список мирных жителей г. Сухуми, расстрелянных боевиками, а также погибших в результате бомбёжек см.: http://www.separatizm.narod.ru/spiski/spiski_sukhumi.html). Единственной причиной расправы над ними, конечно же, было их (за исключением С. Саакяна) принадлежность к грузинской национальности. На этом фоне, то, что мы (тем более я с моей весьма «запятнанной» биографией) спаслись, это, конечно, чудо, да, на самом деле чудо, авторами которой являются мои абхазские и армянские соседи.

А чудо это началось с приходом моего ближайшего соседа Даура Квициния. 27 сентября примерно к часу дня, он, в военной форме, с автоматом в руках явился в дом. Наша встреча была весьма трогательна. Никогда не забуду его слова: «Извини, Зураб, что с оружием пришёл, но жизнь заставила, я не мог поступить иначе». К вечеру уже пришли и другие соседи. Я сразу же предложил Дауру свою квартиру. Дело в том, что буквально накануне артиллерийский снаряд, брошенный из Гумисты, попал как раз в его квартиру (она была этажом ниже), пробив стену насквозь, повредил её (кстати, от этого удара частично пострадала и моя квартира) так, что там было невозможно жить.

Тут я должен отметить, что нас с Дауром связывала особая семейная дружба, хотя нельзя сказать, что мы были постоянными «собутыльниками» (в хорошем понимании). Куда более близки были в этом отношении наши хозяйки, которые, как правило, собирались «на кофе» (это уже почти постоянно) и при изготовлении «особых блюд» обменивались ими. После начала военного противостояния, как уже отмечалось, я максимально старался защитить моих абхазских и армянских соседей. Но трагические события в Гагре свели на нет все мои усилия в этом направлении. В грузинском обществе появилось чувство мести, чем воспользовались вооружённые криминалы. В результате всё труднее удавалось пресечь разбойные на{178}падения. Один за другими были «экспроприированы» автомашины моих соседей, в том числе «Волга» Даура. Вот после этого Даур и решил покинуть Сухуми. Уходя, он оставил у нас некоторые вещи, в том числе двуствольное охотничье ружьё (в отличном состоянии) и кожаную куртку, а также мешок с сахаром.

Я обращаю внимание на эти детали вот почему. Когда Даур по возвращении зашёл к нам, он, естественно, поинтересовался, что стало с его вещами. Моя супруга открыла кладовку и показала ему мешок с сахаром, в том же состоянии, в каком он его оставил. Он удивился и спросил, почему же мы не «освоили» песок. Мы ответили: «а зачем, у нас же был свой сахар». Но это ещё не всё, впереди его ждал ещё более приятный сюрприз: надев кожаную куртку, он достал из кармана водительские права в корешке и что-то стал искать. Жена спросила, что он ищет. «Да здесь были деньги – 25 рублей, но вы не беспокойтесь», – ответил Даур. Мы, естественно, засуетились (конечно, это по тогдашним меркам были копейки, но всё ровно, было неудобно), но тут же Даур снял корешок и там нашёл свою 25-рублёвую купюру. Теперь уже ему стало страшно неудобно и моментально извинился. Что же касается ружья, которое, кстати, было заряжено им же ещё до отъезда, он вообще сказал, что оно дорого стоит, и мы свободно могли его продать или припрятать. Под конец, довольный всем этим, Даур, едва сдерживая слёзы, ещё раз поблагодарил нас за всё, добавив при этом, «какие же вы порядочные люди всё-таки».

Вот так, я оказался «в почётном плену» у моих абхазских и армянских соседей. Первую ночь мы с Рено Сурмава, который также (с женой и детьми) не смог вовремя покинуть «Новый район» провели на 9-ом этаже в квартире нашего армянского соседа Робика Калайджан. Эта была одна из тяжелейших ночей в моей жизни. Мы с Рено из окна наблюдали за фейерверком. Всю ночь я вспоминал нашу соседку (наполовину грузинку, наполовину армянку), которая находясь в стрессе (из-за непрекращающихся бомбежек) ещё в начале января (во время первого штурма на Сухуми) выбросилась как раз из окна квартиры Калайджанов и разбилась насмерть. Не то, что я подумывал о самоубийстве – до такой слабости я, к счастью, не дошёл, но меня не покидали мысли о случившемся с соседкой. Следующие дни я уже провёл у себя дома. Этот вопрос был решён на квартире нашего соседа Анатолия (Толика) Буава (обабхазившиеся грузин с ярко выраженным мегрельским менталитетом, который тогда, можно сказать, «командовал парадом» в нашем доме), куда меня позвали, чтобы обсудить, как выйти из этой ситуации. Помню, {179} во время «обмена мнений», я вновь заговорил прежним пафосом и стал убеждать моих собеседников, что вскоре всё станет на своё место. «Этот никогда не научится уму-разуму», – сказал Т. Буава моей жене по-мегрельски, с явным намёком, чтобы я прекратил свои «нравоучения».

Так или иначе, наши соседи проявили исключительное человеколюбие (да и мужество тоже) и решили, во что бы то ни стало, вызволить меня из «плена». Без всякого, преувеличения, можно утверждать, что решающую роль при этом сыграл непреклонный авторитет Ноны – моей жены среды своих подруг-соседей, которые со своей стороны почти ультимативно потребовали от своих супругов, сделать всё возможное и не допустить расправу над членами семьи Ноны, подчёркиваю Ноны, а не Зураба. И это не было результатом одной т.н. «кофейной дипломатии» моей супруги. Её авторитет был «подкреплён» ещё и тем, что она как врач довольно «широкого профиля» (хотя по специализации является педиатром) на самом деле была «скорой помощью» для наших соседей и, исходя из этого, к ней относились с большим почтением и уважением. Роль моей жены в этом «амплуа» особенно заметной стала в тяжёлые месяцы военного противостояния, когда ей приходилось в весьма трудных условиях оказывать неотложную помощь и лечить многих наших соседей (в том числе, конечно, и абхазов, армян, русских), как говориться, «из своей аптеки» (лишнее говорить, что она это делала абсолютно безвозмездно). Вот и оценили всё это достойно наши соседи, в первую очередь женщины, которые и встали «всем фронтом» в защиту своей подруги-«спасительницы» и её семьи.

С первых дней Даур и его «команда» старались вывезти нас из Сухуми, но тщетно. Главной «помехой», естественно, был я. Они прямо говорили: «твою супругу и мать мы без проблем сумеем «переправить» на другой берег Ингури, или Псоу, а вот за тебя не ручаемся, это слишком рискованно, тебя все знают, могут расстрелять и нам будет «не весело». Я их прекрасно понимал и говорил, что мне может помочь только человек из властных структур. Больше всего я надеялся на упомянутого выше Беслана Кобахия, бывшего моего студента и приятеля, который тогда занимал пост министра в правительстве В. Г. Ардзинба и одновременно возглавлял комиссию по обмену пленными.

Беслан – сын одного самих авторитетнейших людей Абхазии, Валерьяна Османовича Кобахия (долгое время первого лица Абхазской АССР, впоследствии председателя Президиума Верховного совета – официальный глава автономной республики) – окончил ис{180}торический факультет АГУ и был моим студентом. У нас с ним всегда были тёплые дружеские отношения. Помню, однажды, я даже взял его в Тбилиси на студенческую научную конференцию в ТГУ, где он прочитал подготовленный под моим руководством доклад об «Абхазском» царстве. Это было в ноябре 1979 г. Дату эту я хорошо помню и потому, что тогда нас гостей из Сухуми вывели на парад 7 ноября в колонне Тбилисского университета, а на следующий день пригласили на проходивший на стадионе «Динамо» футбольный матч на кубок чемпионов Европы между «Динамо» Тбилиси и клубом «Гамбургер Шпортферрайн» из ФРГ. Тогда Беслан и его товарищи – студенты из Абхазии (в том числе и Сергей Арутюнов, ныне один из известных журналистов Абхазии, редактор газеты: «Новый день») были в восторге от оказанного со стороны руководства ТГУ, а также их тбилисских сверстников, внимания и гостеприимства. После окончания вуза Беслан сделал хорошую карьеру по комсомольской линии и, по моему, дошёл до поста секретаря Абхазского обкома ЛКСМ Грузии, затем был на хозяйственной работе, а после прихода к власти В. Г. Ардзинба стал министром. Я его знал как исключительно честного, порядочного человека, который всегда ставил выше гуманность и человеческую доброту. Вот поэтому я возлагал надежды на помощь с его стороны.

Кого только я к нему не направил, но всё зря – он ко мне так и не пришёл (не знаю по какой причине, видимо он боялся, что его «не поймут»). Так, в ожидании, проходили дни – полные тревогой и опасений. Тем временем, в наш дом стали приходить вооружённые люди, которые «разыскивали» меня (видимо кто-то всё же «заложил» нас), но соседи, особенно члены семьи Даура сумели убедить их. Особенно мужественно вела себя Алла Мукба, сестра супруги Даура – Ани, которая (явно рискуя собой) не пустила «незваных гостей» в дом, и тем самым спасла меня от расправы. Наконец, 6 октября в наш дом явился представитель «Службы безопасности Республики Абхазии», некий майор – Михаил Тарба, который, как оказался, был школьным товарищем нашего соседа, вышеупомянутого Р. Калайджан. «Гость» потребовал моей «выдачи», но тут активно вмешался Робик. Он объяснил ему, что я больной и никуда не денусь. Майор поверил своему товарищу и ушёл, сказав при этом, что через два дня опять придет и тогда уж обязательно заберёт меня. Но М. Тарба не стал дожидаться, и на следующий же день – 7 октября – вновь появился в нашем доме. Р. Калайджан и на этот раз удалось уговорить своего друга и «отстоять» мою «свободу». Однако он уже предупредил наших соседей, что на следующий день вернётся и тогда {181} никакие уговоры не помогут. Он даже пригрозил, что взломает дверь и силой заберёт меня. Разговор происходил на площадке этажа, и я из квартиры своими ушами слышал эти угрожающие слова майора.

Как только «гость» из СБ ушёл, Робик и некоторые другие соседи зашли уже ко мне и, фактически, «вынесли окончательный вердикт». Они сказали, что больше не смогут меня «отстоять» и мне придется «сдаться властям». Я поблагодарил их за старания и, ответив, «чему быть, тому не миновать», стал привыкать к мысли, что на следующий день меня уже «отправят за решётку». Это в лучшем случае, а в худшем… Но тут я, вдруг, поинтересовался, что стало с Рено Сурмава и Георгием (Жора) Тонаканян. Они ответили, что их забрали. Мне стало страшно неудобно. Получалось, что я сам спрятался и бросил на произвол судьбы моих «соратников». Как уже отмечалось выше, Рено вместе со мной служил в штабе Корпуса, а что же касается Жоры (моего друга и соседа по этажу), то он также был из моей «команды» – по моей рекомендации был назначен на высокий пост в правительственной структуре – Государственном Комитете по правам человека и национальным отношениям. И тут я без раздумья, моментально решил, не дожидаться следующего прихода сотрудника СБ, и самому явиться куда следует.

Эту мою «инициативу» с понятным энтузиазмом поддержали соседи (всё-таки этим я снимал с них «большой груз»). Но я попросил их, чтобы, на следующий же день они обеспечили отъезд моей супруги и матери «за кордон». После этого я собрал все необходимые (в таких случаях) вещи и сел в машину. Меня отвозил наш сосед – Сосо Хаджимба, малыша которого не раз приходилось «вытаскивать» из тяжёлого состояния моей жене. Вместе с тем я принял меры предосторожности. Опасаясь, что по дороге меня могут, как тогда говорили, «пустить в расход», я попросил, чтобы меня сопровождала жена Даура – Аня (полагал, что ради уважения к даме, боевики не пойдут на крайние меры), а также сын Заура Бганба (с этой семёй нас также связывала особая дружба) – Игорь (с ним мне даже – вместе с моим сыном – приходилось играть футбол).

Оказалось, что мои опасения отнюдь не были безосновательными. По дороге, Хаджимба весьма угрожающим тоном стал «выяснять отношения» со мной, упрекая меня «во всех грехах». Не будь в машине Ани, я не совсем уверен, чтобы он довёз меня до СБ. Но обошлось без инцидента и меня привели в здание СБ. Поднявшись на второй этаж, меня встретил один молодой человек лет 25-28, в военной форме, который грубым голосом велел мне сесть на стул в коридоре, а сам направился в комнату. Тут я машинально ответил {182} по-грузински: «ки батоно». Услышав это, молодой человек обернулся и тем же тоном резко прервал меня: «ки батоно, это там, в Тбилиси будешь говорить». Несмотря на угнетающий тон, эти слова во мне вселили определённый оптимизм. У меня промелькнула надежда: если в этом здании, кто-нибудь еще допускает мысль, что я попаду в Тбилиси, значит я не так уж обречён.

Немного подождав в коридоре, меня позвали в кабинет, откуда вышёл Рено. Я успел спросить его о местонахождении Жоры. Тот ответил, что Жору высадили по дороге и он опасается, что его могли застрелить. В кабинете за столом сидел тот самый майор Михаил Эдуардович Тарба, который приходил за мной. Там же находился ещё один худощавый мужчина средних лет, с седыми волосами и ярко выраженным абхазским акцентом. Когда я присел и Тарба стал записывать мои данные, стоявший рядом майор указал мне на какой-то лежащий там документ из трёх листов. На первой странице документа я успел прочесть заголовок: «Список лиц имеющих особое влияние среди грузинского населения» и первые два фамилия: Вахтанг Пруидзе (ректор Грузинского Института Субтропического хозяйства) и Гиви Киласония (доцент того же ВУЗа), из чего я полагаю, что список был составлен по учреждениям. Майор с абхазским акцентом перевернул страницу и положив палец на то место, где значилась моя фамилия, с указанием моей гражданской должности – зав. кафедрой истории Грузии Сухумского филиала ТГУ им. Ив. Джавахишвили спросил, не я ли это. Я как-то вызывающе ответил: «да, именно я». Тут он сразу же заговорил о событиях 1989 г. и начал упрекать меня в разделении университета.

Со своей стороны Тарба, который официально вёл допрос, интересовался моей работой в штабе корпуса. Я абсолютно ничего не скрывая, рассказал о своей деятельности в качестве старшего офицера отдела работы с личным составом II-го Армейского Корпуса Министерства Обороны Республики Грузия. Отпираться было просто бессмысленно, так как меня итак все хорошо знали, да и нечего было скрывать, какое-либо военное преступление я не совершал. Рассказывая о том, чем занимался наш отдел, всемерно подчёркивал, что я и мои сослуживцы по отделу занимались исключительно гуманитарной деятельностью – старались воспитать личный состав в духе патриотизма и любви к Родине; никогда не призывали к войне, объясняли, что происходящее трагическое недоразумение и всемерно внушали солдатам и офицерам чувство уважения к исторической дружбе и братстве грузинского и абхазского народов. В этой связи, не могу не вспомнить одну любопытную деталь из моего раз{183}говора с Тарба. Разъясняя функции отдела работы с личным составом, я как-то сравнил его с службой замполитов в Советской Армии, с той разницей, что в Грузинской Армии этот институт был абсолютно лишён политической нагрузки.

Так вот, когда я говорил об этом, вдруг бросил реплику: «Вы, наверное, служили в Советской Армии и не понаслышке знаете, чем занимались замполиты», на что последовал гордый ответ Тарба: «почему служил, я и теперь служу». Т.е. он, к сожалению, всё ещё считал себя офицером Советской Армии, а не солдатом своего «Отечества» – Абхазии, вроде бы «отвоевавшей» свой «суверенитет». Вот вам менталитет тогдашнего офицера абхазской армии (и после всего этого кто-то ещё глаголит о т. н. «отечественной войне народа Абхазии»). Вот кто сражался с нами в 1992-1993 гг. Ясно, что господин Тарба и ему подобные «патриоты» воевали против Грузии, а не за Абхазию. Да, видать, в Абхазии и теперь не перестают скучать по Советскому Союзу и его «славной» Красной Армии и о тех целях и задачах, которые ставились тогда, даже те, кому по службе положено отстаивать «национально-государственные» интересы «суверенной» Абхазии. Я имею в виду нынешнего «министра обороны Республики Абхазия» неустанного «борца за справедливый миропорядок» Мераба Кишмария, который недавно заговорил о грядущей мировой войне и, объявив «готовность №1», открыто пригрозил США нанесением ответных ударов!? Бедная Америка… (см.: http://gazeta-ra.info/index.php?ELEMENT_ID=2460). Но вернёмся к моему «пребыванию» в СБ.

Ещё допрос не был окончен, как, в кабинет зашёл кто-то и М. Тарба удалился вместе с ним. Другой же мой «собеседник» – майор с абхазским акцентом вывел меня из комнаты и мы с Рено (который ждал в коридоре), в сопровождении этого майора спустились вниз – на первый этаж и присели на скамейках в фойе. Там ходили люди в военной форме, которые с интересом разглядывали нас. Сопровождающий нас майор отвёл Рено куда-то и через некоторое время они вернулись. Рено весь кривляясь от боли – оказывается (это Рено тихо шепнул мне на ухо), «смелый» вояка дулом пистолета изрядно поколотил своего «пленника». Пока их не было в здание вошли двое молодых людей, один из которых был мой бывший студент-историк – Алмасхан (Масик) Агрба (сын Ремзи Агрба, известного педагога, долгое время работавшего директором Института повышения квалификации учителей).

Масика я знал хорошо по двум причинам, во-первых он в течение 6 лет учился у меня на заочном отделении и там между нами {184} установились тёплые дружественные отношения; во-вторых, он был близким родственником моего старшего коллеги и друга, зав. кафедрой истории Грузии-Абхазии, проф. Арвелода Эрастовича Куправа. Помню, он занимал какой-то важный пост в системе «Аэрофлота» и часто доставал мне авиабилеты «по блату». Оба они были с автоматом в руках. Масик без раздумья приблизился ко мне и мы по мужски обнялись. Тепло пожал мне руку и его спутник (по фамилии также Агрба) которого я знал по городу (оказывается, и он был выпускником АГУ, учился на экономическом факультете). За этой нашей трогательной встречей наблюдал один молодой офицер (по фамилии Какалия, если хорошо помню), который сидел возле меня. Оказалось, что он учился в Тбилисском государственном университете. И вот после того как Масик поднялся на верх, а его спутник отошёл чуть в сторонку, этот молодой человек заговорив со мной, кажется по-грузински, с большой досадой сказал: «никак не пойму, как это могло произойти с нами, мы же так дружно жили. Не представляю, как я буду жить (он по моему был родом из Дурипша) без моих соседей-грузин».

В этот момент всё тот же майор с абхазским акцентом подошёл ко мне и что-то спросил. Я ответил, но тот, гневно произнося: «встань, когда с тобой старший разговариваеть», неожиданно ударил кулаком по лицу так, что у меня выпали очки с глаз. Пока я поднимал очки, майор уже ботинком ударил меня по ноге прямо в кость. Потом он велел мне отойти в сторону. Я, почувствовав неладное, стал отпираться. Тут вмешался тот самый Агрба (к сожалению, я не помню его имени), который сопровождал Масика (его же самого там в этот момент не было) и что-то сказал по-абхазски, после чего майор, успокоив меня тем, что бить не будет, завёл в какую-то комнату и стал «обсуждать» со мной «перипетии» разделения университета в 1989 г. и вновь обвинил меня во «всех грехах». Бить он, действительно, больше не стал. Потом мы вышли в фойе и тут подошёл к нам ещё один молодой человек в военной форме и велел нас с Рено следовать за ним.

Как оказалось это был Отар Делба, в то время исполнявший обязанности начальника Изолятора временного содержания (ИВС) МВД Абхазии. В это время в фойе зданья мелькнул ещё один мой бывший студент – Нодар Кварчия, который также заканчивал исторический факультет АГУ, но он отвёл от меня глаза и не стал здороваться со мной, что мне показалось недобрым знаком. Нас завели во двор министерства внутренних дел. Там толпились люди в военной форме, весьма возбуждённые то ли от наркотиков, то ли от алко{185}голя. Некоторые из них подталкивали стоявшую там машину для передвижения заключённых. Среди них я заметил знакомого мне автоинспектора Юрия Чкадуа, который также весьма доброжелательно встретил меня. Он был близким родственником моего друга Джамбула Анчабадзе, доцента моей кафедры. Я расспросил его о судьбе семьи Джамбула, тот сказал, что с ним всё в порядке и что семья Джамбула благополучно добралась до Зугдиди.

Во время разговора с Ю. Чкадуа, к нам подошёл наш «старый знакомый» майор и велел подтолкнуть машину, при этом язвительно «укусив»: «теперь уж вы будете работать» –ударил (всё же не «выдержал») мне по голове ключом (правда, слегка). Пока мы без толку возились с машиной, так и не сумев её сдвинуть с места, завязался разговор между стоявшими там боевиками. Один спросил – «этот кто?». «Он военный, офицер», – ответили ему. «Наверное, полковник?» – поинтересовался всё тот же. «Да никакой он не полковник, он «писака», – последовал ответ. «Пусть пишет», – сказал кто-то. «Да напишет, напишет, а как же», – с явной насмешкой и не предвещавшим ничего хорошего тоном «дополнили» его. И тут вновь «возник» тот самый Н. Кварчия, который, как бы проходя мимо, шепнул одному боевику что-то на ухо. Тот вдруг взмахнулся, снял с плеча автомат, отвёл затвор и привёл оружие в боевое положение. Всё это происходило буквально за считанные секунды. В этот момент О. Делба схватил нас с Рено и прогнал в сторону пристройки. Он спешно открыл железные двери и завёл нас в комнату. Тут с наружи начали кричать приказным тоном: «Отар, открой!» «Нет, не открою, уходите отсюда», – строго ответил Отар.

Так нам совершенно незнакомым людям спас жизнь простой абхазский парень, да, именно спас. То, что я не преувеличиваю и мне ничего не показалось, стало ясно позже, спустя примерно три месяца. Мы с Отаром (с которым к тому времени я уже успел подружиться), как-то вспоминали день моего ареста. Вдруг, я упомянул о Н. Кварчия и поделился с О. Делба о грызущих меня сомнениях относительно моей «ликвидации» в тот день. Отар с некоторым удивлением спросил меня: «Ты что, узнал его?» «Конечно, узнал» – ответил я. Отар продолжил: «Он же хотел застрелить тебя, они три дня потом за тобой приходили, но я, конечно, никогда не пошёл бы на это. Слушай, Зураб, я глубоко верю, что если совершу какую-нибудь подлость, то это обернётся боком, если не мне, моим внукам уж точно». Это своё нечайное «признание» Отар завершил весьма обнадёживающим для меня словами: «Зураб, чтоб ты знал, во мне никогда не было ненависти к грузинам, да как я мог, у меня{186} же мать мегрелка. Я уверен, скоро всё образумится и ты ещё мне «диплом будешь делать». Но это было потом, в первые же дни Отар хотя и был вежлив (во всяком случае, по отношению ко мне), но иногда и он допускал «вольности».

Теперь о моих первых впечатлениях от пребывания в «тюряге». Рено и меня поместили в разных камерах (всё же «проходили по одному делу»). Сказать что, войдя в камеру, я был просто подавлен, значить ничего не сказать. Страшная вонь от т.н. «туалета», темнота. Когда меня ввели в камеру, там никого не было. Я присел в углу койки. Через некоторое время, когда ещё более стемнело, открылись двери и зашёл мужчина (примерно моего возраста) и направился прямо ко мне и почему-то сел рядом, хотя вторая койка была свободной. Мне это показалось весьма подозрительным, но потом выяснилось, что он «старожил» и данная койка «принадлежала» ему. Я, естественно, пересел на другую койку и начал «обустраиваться». Мой сокамерник оказался известным в прошлом футболистом Сухумского «Динамо» – Автандилом Матиташвили, которого я до этого не знал. Мы разговорились, нашли общих знакомых и друзей и я более менее успокоился. Питание в первые дни было ужасное. Утром давали кружку чая с чёрствым чёрным хлебом, а вечером какую-то кашу, приготовленную с отвратительным жиром и опять чай. Примерно 10-15 дней я фактически «сидел» на чае. Потом, то ли я уже адаптировался, то ли питание улучшилось (а оно, действительно, улучшилось – нас стали кормить из остатков столовой МВД, откуда приносили горячий суп, да иногда ещё с мясом).

Моего сокамерника Авто и других заключённых, которые появились чуть позже, каждый день забирали в город, куда-то на работу. Меня же держали «на замке». Правда, на третий день меня всё же на полчаса вывели во двор и велели собрать мусор (в основном разбросанные бумаги). Вдруг, вижу с арки направляется в здание не кто иной, как сам Рауль Хонелия, историк, доцент, зав. кафедрой АГУ, с которым, несмотря на наши принципиальные разногласия по проблемам истории Грузии-Абхазии (как уже отмечалось он был в «команде» О. Дамения), были неплохие отношения даже после разделения университета. Насколько помню, он всю войну находился в Сухуми (я вроде бы пару раз встречался с ним в городе), а его супруга – Фатима вовсе была главврачом 2-й горбольницы. Я специально пошёл к нему навстречу. Как только он приблизился, я тут же выпрямился и без всякого замешательства сказал: «здравствуйте!» Он был поражён; было заметно, что никак не ожидал меня увидеть в таком положении. «Здравствуй, здравствуй!» и, не проронив ни {180} слова, продолжил путь. Я это сделал с тем расчётом, чтобы он сообщил о моём пребывании в Изоляторе нашим коллегам из университета и особенно, ректору А. А. Гварамия, который, как я полагал, в знак былой дружбы, мог за меня заступиться.

Как уже отмечалось, нас с Алеко Алексеевичем связывала старая дружба и я входил в его команду. Мы как могли, поддерживали друг друга во времена нашей «опали» и строили планы на будущее. Помню, однажды, когда не совсем безопасно было, чтобы тебя заметили в кампании «опального» бывшего проректора, он попросил меня вместе съездить в Гагру на похороны какого-то его приятеля (кстати, грузина). Мы сели в мою машину и вдвоём отправились в Гагру. Возвращаясь оттуда, мы остановились в Гудауте, «пацхе», где за бутылкой вина обсудили «насущные проблемы» университетской жизни, в частности, поговорили о перспективах его будущего ректорства. Никогда не забуду как он пришёл навестить меня в больницу в марте 1987 года, куда, как уже отмечалось, попал после острого сердечного приступа. Я был активным «лоббистом» его кандидатуры на посту ректора и, как мог, агитировал в его пользу многих преподавателей (да и студентов также) грузинской национальности. Вокруг А. А. Гварамия тогда сформировалась довольно авторитетная команда, куда входили профессора: Борис Григорьевич Тарба (бывший ректор СГПИ), Хазарат Шаханович Аргун, Шота Владимирович Мисабишвили, Арвелод Эрастович Куправа, Маргарита Глебовна Ладария, Шота Викторович Лашхия, Реваз Парменович Харебава, Борис Евстафиевич Кварацхелия и др. После событий 1989 г. мы хотя мало общались, но испытывали друг к другу определённые симпатии. Вот, исходя из всего этого, я и надеялся на помощь со стороны моего бывшего ректора.

Я не знаю точно, донёс или нет Р. Хонелия весточку о моём задержании до ректора. Судя по тому, что мне позже сообщил ректор ТГУ им. Иванэ Джвахишвили, акад. Роин Викторович Метревели – мой старший коллега и большой покровитель, то А. А. Гварамия вроде бы ещё в ноябре ничего не знал о моём аресте. Именно в это время они встречались в Ашхабаде на V съезде (проходил 11-13 ноября 1993 г.) Ассоциации Евразийских университетов. Тогда Р. В. Метревели специально завёл разговор обо мне с А. А. Гварамия и удивлённо спросил его: «неужели ты ничего не знаешь о заточении Зураба». Тот ответил, что он впервые об этом слышит и пообещал, что предпримет все усилия для моего освобождения. Как вспоминает Р. В. Метревели, А. А. Гварамия буквально сказал следующее: «Роин Викторович, я как приеду, сразу же повидаюсь со Славиком {188} (имеется в виду В. Г. Ардзинба – З.П.) и мы обязательно освободим Зураба». Я уверен, что, Алеко Алексеевич, на самом деле, сдержал слово и имел разговор с В. А. Ардзинба, хотя моё освобождение (оно произошло 2 месяца спустя) вряд ли связано с этим.

Начиная с 7 октября в течение нескольких дней я был в полном неведении, никто ко мне не приходил и не допрашивал. И только 14 октября ровно неделю спустя меня повели в здание СБ и завели в один кабинет, где было несколько разных телефонов. Я сразу подумал, что со мной дело будет, иметь важная персона. И, на самом деле, им оказался Зураб Агумава, который исполнял обязанности «начальника отдела контрразведки» (так он представился). Он начал задавать вопросы и я отвечал. Мне было предъявлено обвинение по двум статьям уголовного кодекса – разжигание межнациональной розни и пропаганда войны. Оставалось впечатление, что меня особенным усердием старались обвинить в «университетском кризисе» 1989 года, который, как утверждалось, привёл к кровопролитию 15-16-го июля. Т.е. этим, фактически, из меня хотели сделать чуть ли не главного виновника тех трагических событий.

Мне, конечно, ничего не стоило опровергнуть все эти вздорные обвинения. Я сказал следователю, что не надо путать причину со следствием, что в начале был Лыхненский сход и его антигрузинские решения, которые как раз крайне накалили обстановку не только в автономной республике, но и по всей Грузии вообще. Протест же грузинских студентов и профессуры, кстати, абсолютно мирный – в рамках норм конституции и закона, последовал именно за этим открыто враждебным по отношению к единому грузинскому государству и антиконституционным по своей сути демаршем сепаратистов. Это они, посчитав себя единственными хозяевами Абхазии и полностью растоптав национально-государственные интересы коренного грузинского населения автономной республики, предприняли шаги для отторжения Абхазии от остальной Грузии и превращения большинства (почти половины всего населения) жителей в граждан «другого государства». Так что совершенно очевидно, кто разжигал межнациональную рознь и чьи экстремистские действия привели к кровопролитию. К сожалению, именно этого не хотят признать по сей день наши абхазские братья и не только они.

Что же касается моей роли в событиях связанных с разделением университета, я никогда не скрывал, что я в них принимал самое активное участие (об этом сказано выше) и естественно подтвердил это. Но я следователю сказал (с некоторой гордостью) и том, как именно мной было инициировано воссоединение разделённых ву{189}зов. Оказывается З. Агумава достаточно хорошо был информирован о моих инициативах в этом направлении. «Вы даже были назначены ректором объединённого университета», – сказал он и совершенно неожиданно для меня перевёл разговор в другое русло. «Власти знают о Вашей инициативе и положительно смотрят на неё, – продолжил он, – более того, они не против того, чтобы Вы опять занялись этим делом».

Я оказался довольно в неловком положении. С одной стороны был приятно удивлён тем, что абхазская сторона настроена на конструктивный лад и считает возможным функционирование грузинского и абхазского университетов под одной крышей, но с другой, реализация данного плана в условиях, когда абсолютное большинство грузинского населения было изгнано из Абхазии мне казалось утопией, что же касается моего личного участия в предложенном «проекте», то об этом, конечно, и речи не могло идти – оно вообще было из области фантастики. Но мне надо было «дипломатично» отказаться и я после небольшого замешательства, спросил З. Агумава: «А что, в новом университете разве будет грузинский сектор?». Теперь уже я застал врасплох моего собеседника. Тот развёл руками и произнёс: «Этого я не могу сказать». «Вот видите, – несколько придя в себя, ответил я довольно уверенно, – мне нечего делать в таком университете, где не будет грузинского сектора, так что делайте это уже без меня». Ничего запоминающегося в нашей беседе больше не было. Хочу особо отметить, что З. Агумава вёл себя весьма корректно, проявляя уважение ко мне – обращался на «Вы»; сказал, что он заканчивал наш факультет (историко-юридический) в АГУ (специальность «правоведения»), правда провёл там всего два последних курса и потому я мог его не помнить (на самом деле я его не помнил) и т.д. В целом, З. Агумава оставил на меня приятное впечатление. Забегая вперед, скажу, что он также достойно вёл себя по отношению ко мне и в дальнейшем, за что я до сих пор ему благодарен.

Вторая наша встреча состоялась не скоро – ровно через две недели. За это время в моей камере менялись заключённые. В начале к нам подселили трёх братьев-грузин (из села Пшапи Гульрипшского р-на): Нодара, Нугзара и Тамаза Хвингия, простых крестьян, которых через несколько дней отпустили. Тогда был такой порядок у правоохранительных органов Абхазии. Задерживали людей грузинской национальности, изучали их поведение во время военного противостояния и если не находили «компроматов» – участие в боевых действиях на грузинской стороне, разбой-мародёрство и т.п., «сове{190}товали» выехать из Абхазии, в противном случае власти не брали ответственность за их безопасность. Так вот, позже я узнал, что этих троих крестьян, которые не пожелали покидать свои дома и на свой риск остались, расстреляли армянские боевики (это доподлинно установлено). В моей камере несколько дней провели также брат полковника Баталби Сагинадзе (к сожалению, имени не помню), жители села Шрома Муртаз («Дуда») Кардава и его племянник. Среди моих сокамерников в этот период был и некий Владимир Александрович Яговитин. Он представился как журналист, работающий в своё время в русскоязычной газете: «Советская Абхазия». Так как его имя всплыло и позже, когда он предстал перед общественностью в «амплуа» учёного-историка (?!), написавшего ни больше, ни меньше учебное пособие по истории Абхазии (Очерки истории Абхазии. Учебное пособие для средних и высших учебных заведений СНГ. Майкоп, 1995), я расскажу о нём поподробнее.

Откровенно говоря, подселение русского журналиста несколько насторожило (по известным причинам я вообще с определённой опаской относился к каждому новому «подселенцу») меня. Это был мужчина средних лет с лысиной на голове. Яговитин рассказал нам свою «историю», по которой мы узнали, что он долгое время жил в Сухуми, заканчивал заочное отделение АГУ, работал в газете. После начала военного противостояния, покинул Абхазию и вернулся сюда недавно, чтобы навестить старую бабушку, однако потерял документы и поэтому его задержали и «определили» к нам. Ни о какой гибели жены и сына (о чём он писал позже) ровным счётом им ничего не было сказано. «Журналист» был слишком любопытен. Интересовался жизнью каждого из нас.

Помню, однажды, Вова (так мы его стали называть) подсел к «Дуде» (это была «воровская кличка»), который за разные преступления, в общей сложности, отсидел 23 года, и начал расспрашивать его о тюремной жизни, да с таким «знанием» тамошних порядков, что «Дуда» мне по-мегрельски шепнул примерно следующее: «этот стервец ни такой уж простофиля, он точно сидел». Яговитин особенно «прилип» ко мне. В ходе этих «допросов» я достаточно просветил его в области истории Грузии-Абхазии, обратив особенное внимание на те проблемы, по которым мне приходилось спорить с моими абхазскими коллегами.

Со всей уверенностью могу сказать, что он тогда был полным неучем в этой сфере и какого было моё удивление, когда я позже узнал о его невероятном «преображении» в «профессионального» историка (кстати, об этом мне стало известно от моего коллеги и {191} друга, проф. Т. Мибчуани, который даже опубликовал рецензию на «труд» этого шарлатана). В начале, у нас с ребятами не вызывало сомнения, что «журналист» «наседка» и специально подослан ко мне, но позже, я пришёл к выводу, что это могло быть и не так. Меня на это наводит его психологическое состояние во время его освобождения – он чуть было не умер от радости и волнения. Да и до того был случай, когда его вместе со мной могли просто пристрелить. Это было 19 октября (дату я точно помню потому, как именно в тот вечерь меня в ИВС навестили Беслан Кобахия, депутат Верховного совета, доцент АГУ Даур Барганджия и мой бывший студент и друг Даур Маргания). Нас с ним и Сагинадзе (к тому времени «Дуда» и его племянник были уже освобождены) вывели во двор и велели, перенести в здание полные рисом мешки. Вместе с нами были ещё два грузина (военнопленные) – Дато Чониашвили и Хвича Чадунели. Заключённых абхазов (их тогда уже было немало), конечно же, никто не заставлял работать.

Следует отметить, что это был второй мой «выход на сцену» в этой «роли». Накануне (18 октября), мне пришлось «в том же составе» нести «трудовую повинность», но тогда мешки не были такими уж тяжёлыми (в них был лук). Несмотря на это после работы я чувствовал себя плохо – было учащение пульса, поднялось давление, поэтому, когда меня вновь позвали на работу, я попытался «ускользнуть». Отар разозлился и громко крикнул своему «помощнику» – другому надзирателю: «Я его маму … А ну-ка быстро выведи его, он, что думает, находится здесь в санатории что ли?». Я, конечно, вышёл и вместе с Яговитиным вдвоем начал таскать мешки. Но не тут-то было. За нашей работой следили двое, один из которых, к счастью, оказался мой бывший студент Николай Шларба (как раз однокурсник вышеупомянутого Масика Агрба), майор, порядочнейший человек. Это тот самый начальник вневедомственной охраны Очамчирского РОВД Н. Шларба, который, как уже отмечалось, был осуждён за раздачу оружия во время трагических событий 15-16 июля 1989 г. (нашли, кого арестовывать – ведь он просто выполнял приказ сверху!). Второй же был боевик с явно агрессивным видом, автоматом в руках.

Увидев наши с Яговитиным мучения, боевик грозно произнёс: «несите по мешку». Мы с удивлением посмотрели на него – нам вдвоём и то трудно было переносить «груз», а тут от каждого из нас требовали взять в руки 50-килограммовый мешок, что было просто немыслимо. «По мешку, я сказал», – не угомонился боевик и снял с плеча автомат. Тут я обратился к старшему по звании, с которым до {192} этого успел поздороваться: «Вы же знаете, что я больной и не могу осилить эту тяжесть». Н. Шларба что-то сказал боевику по-абхазски, и он отстал, вообще ушёл оттуда и не скоро появился. Тут ещё Дато и Хвича помогли мне и всё обошлось благополучно. Я до сих пор уверен, что если бы не вмешательство Н. Шларба, нас с Яговитиным (меня уж точно) могли застрелить.

А теперь о моей встрече с Бесланом и его «командой». Тот день (19 октября) для меня вообще начался неожиданным сюрпризом. Отар подошёл к моей камере и сказал, что пришла моя супруга. Он завёл меня в «дежурку», где находилась Нона вместе с моим соседом Дауром. Отар строго предупредил нас, чтобы мы разговаривали только по-русски. Я упрекнул жену за то, что она до сих пор не покинула Сухуми. Она ответила, что не уехала потому, что не знала что со мной, а мать она уже отправила в Зугдиди. Я поинтересовался, почему же ко мне не пришёл Беслан Кобахия. Она ответила, что как раз после нашей встречи ей обещали встречу с Бесланом. Я ещё раз попросил Даура, чтобы тот помог Ноне срочно выехать из Сухуми. Действительно, в тот же день Ноне удалось встретиться с Бесланом и он пообещал навестить меня.

Вот так, вечером, после того как я «отходил» от тяжёлой работы, ко мне пришёл Отар и велел выйти. Направляясь в «дежурку» он мне говорит: «Слушай, к тебе Кобахия пришёл» и тут же добавил: «Ты ему скажи, что я к тебе хорошо отношусь». «Конечно, это ведь на самом деле так», – ответил я. В этом случае я был искренен. Несмотря на ругань того вечера (это было в первый и последний раз), он всегда относился ко мне с большим уважением. Так мы зашли в дежурку. Там было человек пять – из начальства, во главе с зам. министра ВД Ингиштером Нармания – как никак пришли министр и депутат, да и Даур Маргания, оказывается занимал весьма важный пост – заместителя военного коменданта (им был сам министр ВД Гиви Камугович Агрба) Сухуми. Встреча была весьма трогательной. Мне показалось, что мы (особенно я, Беслан и Даур Маргания – всё же нас очень многое связывали), едва сдерживали слёзы. Но после такого волнующего приветствия, мои абхазские друзья сразу «перешли к делу» и начали «выяснять» со мной «отношения».

Первое слово взял Даур Барганджия. Мы с ним хотя и не были близкими друзьями, но по многим вопросам университетской жизни наши взгляды совпадали и, главное, мы оба были в команде А. А. Гварамия. Да и позже иногда доводилось встречаться и обсуждать злободневные вопросы общественно-политической жизни Абхазии. Во время одной из таких встреч, которая состоялась «в рамках пере{193}говоров» между абхазской и грузинской сторонами во время приезда делегации Госсовета Грузии, во главе с Леваном Алексидзе, о котором говорилось выше, я завёл разговор о перспективах Абхазии в составе единого грузинского государства после обретения полного суверенитета на международной арене. В частности, говорил о том, что Сухуми станет вторым дипломатическим центром Грузии – местом пребывания генеральных консулов сопредельных стран и т.д. Обратил внимание на то, что, в новой Грузии он лично найдёт куда более масштабное применение своих профессиональных знаний в области международных отношений. Я имел в виду, то, что он окончил элитарный Московский государственный институт международных отношений и там же защитил кандидатскую диссертацию. Так как он специализировался по Китаю, я ему даже полушутя предсказал пост Чрезвычайного и полномочного посла Грузии в Китайской Народной Республике.

Вот как раз, имея в виду наш тогдашний диалог, он обвинил меня в том, что я ещё до военного противостояния вынашивал идею разделения Абхазии. Я ему возразил и сказал, что он не совсем точно понял мою мысль. Между нами действительно был разговор и на эту тему, и я говорил о возможном разделении Абхазии, как следствие провала переговоров между Сухуми и Тбилиси. Тогда мною было сказано примерно следующее: если абхазы категорично выступят против нахождения Абхазии в составе единого грузинского государства даже в условиях самой высокой степени автономии, а грузины, естественно, никогда не согласятся на выход Абхазии, мы получим тупик, из которого один единственный выход – разделение Абхазии на грузинскую и абхазскую части.

Между прочем, о такой опасности я предупреждал некоторых наших абхазских коллег задолго до 1992 г. (ещё в начале 80-х годов) в том числе и О. Н. Дамения. Более того, как-то помню, мы с М. В. Берия разговорились с Олегом Несторовичем на тему дальнейшей судьбы Абхазии. Так вот Мурман Владимирович задал вопрос О. Дамения: «Скажи Олег, допустим, вы – абхазы добились своего и Абхазия стала независимой от Грузии союзной республикой, в таком случае, что вы будете делать с нами, если мы потребуем грузинскую автономию в составе уже Абхазской ССР?» О. Н. Дамения покачал головой и сказал, что это как раз является самым больным вопросом пути решения, которого у него пока нет. Да тогда, наши абхазские братья даже представить не могли, то, что сотворили они со своими грузинскими соотечественниками в 1992-1993 гг. – одним махом просто изгнав их из родных мест и превратив в пепелище их {194} жилища. Да, до этночистки они тогда не додумались.

Даур, спокойно выслушав мои «разъяснения», не стал больше распространяться на эту тему. Затем настал черёд Беслана. Тот прямо гордо, несколько издевательским тоном, произнёс: «Ну что ж, Зураб Валерьянович, мы добились же своего, Абхазия теперь уже независимое государство». Меня несколько разозлил его вызывающий тон и довольно раздражённо ответил ему: «Да, правильно, вы вышли победителями, но это, по существу, ничего не меняет. Вас даже Россия никогда не признает». В этот момент я услышал шумные комментарии на абхазском языке со стороны стоящих недалеко милиционеров из «команды» И. Нармания. Но Беслан тут же обернулся и, стуча по столу произнес: «Ну, ну, ну…» и сказал им что то по-абхазски, после чего они замолкли. Мне показалось, что с их стороны шли угрозы в мой адрес и Беслан «призвал их к порядку».

Далее, он продолжил разговор на прерванную тему и сказал: «Зураб Валерьянович, Вы сами учили нас, что когда в Грузии ослаблялась центральная власть отдельные регионы полностью выходили из-под контроля центра и фактически становились суверенными государствами. В Грузии теперь именно такая ситуация. Более того, Грузия как единое государство на грани исчезновения. Я понимаю, что Вы теперь временно изолированы и не знаете, что происходить в Грузии – там идёт гражданская война, Гамсахурдия полностью владеет военной инициативой, вместе с ним находятся и наши…». Тут я моментально оборвал моего «информатора» и спросил: «Кто это ваши?». Тот без всякого замешательства с определённой гордостью ответил: «Наши – это абхазы, чеченцы, там же наша техника». «Неужели это на самом деле так, я думал, что это просто пропаганда Шеварднадзе», – последовала моя реплика. «Так вот, – продолжил «просвещать» меня Беслан, – Гамсахурдия с нашей помощью сегодня-завтра возьмет Кутаиси и Грузия распадается на пять частей – в Тбилиси будет Шеварднадзе, в Кутаиси – Гамсахурдия, Аслан и Аджария отдельно, затем Абхазия и Южная Осетия».

Тут Даур Маргания «поправил» Беслана – «да и Мегрелия будет отдельно». «Нет уж, Мегрелия точно будет с Звиадом, так, что опустись на землю», – моментально охладил пыл моего бывшего студента я. Да и Беслан подтвердил правоту моих слов, сказав Дауру: «какую ерунду ты несёшь». «Нет, ребята, вы явно размечтались, – продолжил я, – если Звиад, как вы говорите, сегодня, завтра возьмёт Кутаиси, то через два дня он войдёт и в Тбилиси, так что, не надейтесь, никакого распада Грузии не будет». Эти мои {195} комментарии явно не понравились моим собеседникам, и они перевели разговор в другое русло.

Даур Барганджия спросил меня: «Зураб, мы, конечно, постараемся, освободить тебя, но ты потом не будешь вынашивать из Тбилиси реваншистские лозунги?» Я успокоил его, сказав, что призыв к возобновлению военного противостояния путь в никуда и, как прежде, я буду призывать только к мирному диалогу. Скажу прямо, тут я был абсолютно искренен и впоследствии, когда я вновь активно включился в научно-политические баталии с сепаратистской идеологией, я никогда «не вынашивал реваншистские лозунги» и не ратовал за военное решение абхазской проблемы. Более того, я всегда был и остаюсь убеждённым сторонником решения всех наболевших вопросов исключительно за столом переговоров и неоднократно публично выражал своё удовольствие, например тем, что в 2008 г. не пролилась кровь грузин и абхазов.

Под конец, Беслан поинтересовался, что он мог сделать для моей семьи. Я попросил его, чтобы тот помог моей супруге выбраться из Абхазии, и мы на этом разошлись, правда, при этом Беслан не забыл «поручить» Отару, чтобы тот как прежде и впредь проявлял ко мне заботу, за что я ему по сей день благодарен. В те дни многих наших соотечественников, попавших в изолятор, освобождали под расписку, что они покинут Абхазию. Освободили и моего соседа Рено. Отар как-то говорил, что и меня скоро выпустят. Не знаю, это он по своей инициативе успокаивал меня или имел какую-то информацию. Скорее всего, Отару кое-что всё же было известно. Об этом можно судить по разговору с. З. Агумава (во время второго допроса), когда тот признался, что не ожидал больше меня застать в изоляторе. Да и позже, уже «на свободе», я узнал, что моего освобождения через Кобалия добивалась моя родня из Зугдиди, однако, в последний момент, узнав о моих «подозрительных связях» с окружением Шеварднадзе, люди Кобалия воздержались от этой затеи.

Второй раз на допрос к З. Агумава я был вызван ровно через три недели после первой нашей с ним встречи, по-моему, 5 ноября. На мой вопрос, почему меня так долго не вызывали, Агумава сказал, что он решал квартирный вопрос, так как в результате бомбёжек его семья оказалась на улице. И на этот раз он спрашивал почти всё тоже самое, что и при прошлой нашей встрече и, естественно, я повторил свои показания. Но на этот раз вышёл своеобразный «казус» – мне не понравилось, то, как он записал мои ответы. «Ведь я говорил так, а не этак», – сказал я. Когда мы ещё раз прошли по тем же вопросам он убедился в моей правоте и вдруг совершенно неожиданно {196} для меня предложил, чтобы я спокойно в камере сам написал обо всём, что было мною сказано во время наших двух встреч. З. Агумава дал мне ручку, бумаги, а также изъятый из моей квартиры «архив» и отправил меня в камеру. Там было множество разных документов, часть отпечатанных на пишущей машинке, часть написанных от руки и т.д. (были изъяты и авторефераты диссертаций, подаренные мне авторами в разное время, которые, как потом он же мне сообщил, были переданы библиотеке АГУ).

Среди этих бумаг практически ничего интересного для следствия не было, разве что за исключением одного документа на грузинском языке, написанного частично от руки моего сына и частично от моей руки. Это был подготовленный мною проект заявления Совета Национального Единства в связи с «восстановлением» абхазской частью Верховного совета 23 июля 1992 г. т.н. «Конституции 1925 года». В нём принятые 23 июля т.н. «сессией» (с грубым нарушением регламента, в отсутствие кворума, простым большинством) Верховного Совета решения были квалифицированы, как «конституционный переворот», и был призыв к населению объявить неповиновение властным структурам Абхазии. Так вот этот документ ещё могли использовать против меня, так как в нём фактически речь шла о создании параллельных властных структур автономной республики, но на это не обратили внимание. Тут я должен сказать и то, что мои грузинские материалы были переведены на русский язык известным юристом Шота Баркалаия. Об этом мне сообщил сам З. Агумава, который при этом дал весьма лестную характеристику Ш. Баркалаия, назвав его «прекрасным человеком». Жаль, однако, что этого «прекрасного человека», перевалившего за – 70, также зверски расстреляли бравые боевики «абхазской армии».

Вернувшись в камеру, я тут же сел «за стол» и в течение двух дней написал 14 страниц «исповеди». «Объяснительная записка» – именно так называлась моя «исповедь», представлял собой некоторый обобщённый материал, в котором по порядку я давал ответы на те вопросы, которые задавались мне во время допросов в разное время – начиная от 7 октября. Следует отметить, что в «литературно-стилистической отшлифовке» моего «сочинения» здорово помог сокамерник Николай Коиава (русскоязычный грузин – его вместе со своим абхазским «корешем» засадили за разбойное нападение на армянскую семью), который, несмотря на отсутствие классического высшего образования (он работал в депо машинистом), был весьма грамотным и начитанным. Так я за 3-4 дня не только написал, но успел ещё переписать свою «докладную» и уже в понедельник («за{197}дание» я получил в четверг) представил З. М. Агумава. Тот был приятно удивлён моей «оперативностью». «Как Вы за такой короткий срок всё это успели?» – Задал он мне несколько риторический вопрос, совершенно не представляя видимо, то, что у меня ещё был «черновой» экземпляр, который я припрятал между матрасами, а затем вынес его «на свободу». В настоящее время этот «черновик» – весь истрёпанный от сырости (в камере – на первом этаже – было так сыро, что матрасы с внутренней стороны просто были мокрыми) – хранится у меня.

Теперь легко об этом говорить, но тогда было далеко не просто написать «Объяснительную». Одно дело, когда ты отвечаешь устно и посторонний записывает сказанное тобой при этом, не учитывая (порой даже волей-неволей) отдельные нюансы (именно поэтому я и опротестовал протокол допроса, составленный З. М. Агумава) и другое когда ты собственноручно пишешь и оставляешь документ, отпираться от которого, мягко говоря, будет весьма трудно. Исходя из этого, мне, естественно, следовало проявить максимальную дипломатию, чтобы с одной стороны не поступиться с принципами и защитить «честь мундира», а с другой изложить всё это так, чтобы не вызвать излишнюю агрессивность тех, в чьих руках была моя судьба. Следует учесть и то, что свою «исповедь» я писал 5-7 ноября 1993 года, находясь в глубокой душевной депрессии, вызванной трагическими событиями в Западной Грузии, когда рушилось всё то, чем я жил.

Несмотря на такое подавленное состояние, я всё же смог мобилизовать весь мои дипломатический талант и считаю, что довольно достойно вышёл из этой непростой ситуации. Я достаточно подробно рассказал о деятельности отдела работы (тогда воспитательной работы) с личным составом 2-го армейского корпуса Министерства обороны Республики Грузия, где я служил в качестве старшего офицера. Представленный мною материал, конечно же, не содержал какую-либо «закрытую информацию» военно-стратегического характера (да полагаю, что «особых секретов» тогда, к сожалению, у грузинского командования и не было) и в ней были изложены общеизвестные факты.

В частности мною было отмечено, что данная структура «была совершенно новой для грузинской армии. Внешне она, возможно и напоминала аналогичную службу в Советской Армии (т.н. институт «замполитов»), однако, на само же деле, по содержанию и, что самое главное, по значимости, служба воспитательной работы среди личного состава» была «совершенно далека от вышеупомянутого {198} института в вооружённых силах бывшего СССР. Абсолютно лишённая какой-либо политической нагрузки, она сразу же превратилась как бы в культурно-просветительскую службу, в задачу которой входило, прежде всего, поднятие общегуманитарного уровня солдат и офицеров путем проведения соответствующих учебных занятий, вопросы повышения дисциплины и социальной защиты военнослужащих и т.д. …Отдел был как бы первопроходцем в этом деле и своеобразной «опытной лабораторией». В ней подобрались люди грамотные, интеллигентные, с учёными степенями» (я имел в виду, в первую очередь: Автандила Киласония, моего сослуживца, доцента кафедры истории Грузии Сухумского филиала ТГУ; Роланда Копалиани, доцента Грузинского института субтропического хозяйства /позже, в изгнании – ректор данного вуза, доктор наук, профессор/, а также Зураба ДадианиЗ.П.). «Подбирая такой контингент, – продолжал я, – начальник отдела полковник Д. Шарабидзе преследовал цель создания своего рода научно-творческого центра, который занимался бы исключительно общетеоретической работой – составлением методических разработок по проблемам общегуманитарного и военно-патриотического профиля».

Далее «в объяснительной записке» был дан неполный перечень учебной тематики: 1) «Внешнеполитическая и военная доктрина Грузинского государства»; 2) «Законодательные акты органов государственной власти Республики Грузия в сфере военного строительства»; 3) «Исторические портреты полководцев древней и средневековой Грузии»; 4) «Грузины в царской армии»; 5) «Боевой путь вооружённых сил Грузинской демократической республики в 1918-1921 гг.»; 6) «Грузины на фронтах второй мировой войны»; 7) «Высокий профессионализм офицерского состава – основа мощи Грузинской армии» и т.д. Говорилось о том, что «единственной темой имевшей непосредственное отношение к войне в Абхазии была: «Грузино-абхазский конфликт: его истоки и современные реалии», написание которой было поручено мне». С сожалением отмечалось, что «отдел не смог выполнить … свою главную задачу и не успел составить методические разработки по вышеупомянутой тематике… В результате, получилось так, что была подготовлена лишь одна единственная методическая разработка, а именно: «Внешнеполитическая и военная доктрина Грузинского государства», автором которой являлся я. «Она была разослана в соответствующие подразделения, где по ней проводились учебные занятия. Приходилось выступать по этой теме и мне. Эти выступления были не лекции, а носили характер политинформации. В основном это были выступ{199}ления в штабе корпуса перед офицерским составом; выступал также в одном из подразделений артиллерийского полка (в с. Дранда), в танковом батальоне (в Гульрипши)».

Далее, в «Записке» я останавливался конкретно о моих функциях как офицера отдела, которому официально «была поручена связь с общественными организациями и государственными органами, а также представителями православной церкви». Говорил, о том как «мне регулярно приходилось участвовать на различных встречах, собраниях. В частности… на встречах сухумской общественности со специальным представителем Генерального секретаря ООН, с послом Э. Бруннером, с личным представителем президента Российской федерации Б. Н. Ельцина, заместителем министра иностранных дел России Б. Н. Пастуховым; в качестве представителя грузинской интеллигенции (т.е. не как офицер) был приглашён на официальную встречу с правительственной делегацией Российской федерации, возглавляемой министром иностранных дел А. В. Козыревым и т.д.». Особо подчёркивал, что «на всех этих встречах я говорил только о необходимости скорейшего прекращения войны в Абхазии и к переходу к мирному политическому диалогу (правда, требовал также безукоризненное выполнение российской стороной взятых ею обязательств по урегулированию конфликта в Абхазии). Именно эти мысли были лейтмотивом и обращения «К войнам-абхазам», в написании которого я принял самое непосредственное участие» (Эта была прокламация, текст которой был тогда опубликован в газете «Демократическая Абхазия»).

Не обошёл я и мероприятия духовно-религиозного характера, которые проводились Сухумо-абхазской епархией Грузинской Православной Церкви (при моём участии) «в частях и подразделениях 2-го армейского корпуса», при этом обратил внимание на то, «что эти встречи служителей церкви с личным составом не носили систематический характер, но они, бесспорно, приносили пользу в плане нравственного и духовного воспитания военнослужащих». Отдельно останавливался также на организованных отделом встреч «видных писателей, учёных, людей пользующихся авторитетом в обществе с солдатами и офицерами вооружённых сил». Говорилось о том, что «эти встречи особенно участились после подписания соглашения о перемирии от 27 июля 1993 г. и их главной целью была пропаганда реализации пунктов соглашения о перемирии».

В «Объяснительной записке» особо было отмечено, что «призыв о необходимости прекращения братоубийственной войны в Абхазии проходил красной нитью и в моей научно-публицистичес{200}кой работе. В своих публикациях в периодической печати» того периода «я всегда подчёркивал, что нынешний военный конфликт не что иное как крупнейшее недоразумение и настоящая трагедия в многовековой истории наших действительно переплетённых самыми тесными родственными узами народов.

Вместе с тем, – говорилось в «Записке», – будучи убеждённым сторонником и, главное своего рода пропагандистом реально существующего на протяжении не одного столетия грузино-абхазского исторического и культурно-политического единства, я как учёный-историк, в своих публикациях большое место уделял критике высказываний тех историков и политиков, которые всемерно старались вырвать историю абхазского народа из общегрузинской истории, при этом нередко грубо искажая исторические факты. Особенно наглядно это было продемонстрировано в моей статье посвящённой к критике брошюры доктора исторических наук Ю. Н. Воронова: «Абхазы – Кто они?» (см.: http://iberiana.wordpress.com/afxazeti/nevejestva/З.П.), а также в обобщающей статье об истории Абхазии и грузино-абхазских взаимоотношениях, опубликованных в газете: «Демократическая Абхазия» (осень 1992 года, весна 1993 г.)».

Далее я особо обращал внимание на то, что «в своих публикациях об историческом прошлом Абхазии я нигде и никогда не ставил под сомнение аборигенность абхазов и в этом вопросе, в целом, придерживался концепции одного из моих учителей, проф. З. В. Анчабадзе. Вместе с тем, – говорилось в моём «отчёте», – я отстаивал мнение и о том, что территорию Абхазии наряду с предками абхазов («апсилы», «абазги») издревле населяли также племена картвельского происхождения («колхи», «свано-колхи», «сваны»)», и что «всю историю абхазского народа, начиная с древнейших времен, я представлял в неразрывной связи с общегрузинской историей и всегда подчёркивал, что абхазы на протяжении долгого времени почти всегда жили в единой с грузинскими (в начале с колхами-лазами, сванами, а затем и всем картвельским миром) государственной жизнью, не теряя при этом своей этнической индивидуальности… Эта точка зрения, – отмечал я, – отнюдь не является моей выдумкой, она вытекает из того позитивного историографического наследия, в основу которого легли фундаментальные труды выдающихся абхазских учёных, основоположников подлинно научного изучения истории Абхазии З. В. Анчабадзе и Г. А. Дзидзария. Эту точку зрения, – заключал я, – можно оспаривать или опровергать, привлекая, конечно, соответствующие аргументы, однако, она также имеет право на су{201}ществование и уж никак не может навредить грузино-абхазским отношениям…».

«Что же касается моей политической позиции по поводу ситуации в Абхазии, – отмечалось далее в «Записке», – то она целиком и полностью вытекает из осмысления пройденного абхазским и грузинским народами совместного исторического пути и возникших на современном этапе реалий. Исходя из этого, я не мог представить Абхазию вне пределов единой грузинской государственности и везде и всюду ратовал за сохранение территориальной и государственной целостности Грузии, при безусловном и максимальном расширении прав Абхазии как автономной государственной единицы в составе единой Грузинской республики. Скажу ещё больше. В последний период (ещё до войны) я начинал всё больше склоняться к идее установления федеративных, договорных отношений между Абхазской автономной республикой и Республикой Грузия (типа федеративного договора в России). Однако, эта проблема тогда, в условиях отсутствия в Грузии законных органов власти вряд ли могла стать решаемой. Более того, Госсовет и руководство республики в непрерывной борьбе со сторонниками свергнутого президента З. Гамсахурдия, вообще опасались даже ставить такие вопросы, дабы не стать объектом новых нападков со стороны оппозиции».

Естественно пришлось мне ответить на вопрос о моём отношении к событиям 14 августа 1992 года, что, конечно, для меня не заставляло большого труда, так как я никогда не скрывал своё отношение к этой теме. Потому я прямо, без колебания изложил то, что думал на самом деле (кстати, так я думаю и ныне). Вот что я писал тогда: «Оставаясь убеждённым сторонником решения всех спорных вопросов только лишь мирным путём, ввод подразделений вооружённых сил Грузии в Абхазию 14 августа 1992 г. встретил с определённой настороженностью и даже тревогой, хотя считал, что руководство Грузии, в принципе, имело право направить вверенные им войска в любой регион страны, в том числе в Абхазию, тем более если на это имелось согласие абхазского руководства, как об этом заявляли тогда. В начальный период конфликта я ещё думал, что это просто недоразумение и с восторгом и большой надеждой встретил подписание Московского соглашения от 3 сентября 1992 г. (кстати, за это и тогда и впоследствии я не раз получал «шишки» со стороны т.н. «ура-патриотов», которые в этом соглашении усматривали чуть ли не предательство национальных интересов Грузии).

Однако, когда гагрские события и последовавшая за ними дальнейшая эскалация военных действий показали нам, как говорится, {202} все ужасы войны, мне постепенно становилось всё более очевидным ошибочность принятого в августе решения. Эти мои сомнения особенно укрепились после известного кризиса в Чечено-Ингушетии, когда российские войска покинули пределы Чеченской республики по первому же требованию президента Д. Дудаева. Но эти сомнения, к сожалению, остались при мне и о них я говорил только в кругу своих близких и не посмел заявить во всеуслышание. Единственное, чего я действительно не боялся делать, это постоянно выступать в поддержку любых мирных инициатив и даже вести пропаганду для их реализации. Особенно активно в этом направлении, как уже отмечалось выше, я работал после подписания известного Сочинского соглашения о перемирии от 27 июля 1993 года, когда действительно довольно трудно было довести до людей (как в армии, так и обществе в целом) необходимость выполнения принятых обязательств».

В «Объяснительной записке» я постарался особо выделить также мою инициативу по воссоединению «Абхазского государственного университета и Сухумского филиала ТГУ в единый крупный учебно-научный комплекс – Сухумский … государственный университет им. З. В. Анчабадзе», которая, на мой взгляд, являлась «свидетельством того, что во время войны я всемерно старался использовать любую предоставленную мне возможность внести какой-либо посильный вклад в дело восстановления прежних отношений между нашими народами». При этом отмечал, что данная «моя довольно дерзкая и как оказалось, чуть ли не крамольная по тем временам в определённых кругах грузинской общественности, инициатива (она была, как говорится, в «штыки» встречена в моём коллективе – в Сухумском филиале ТГУ), несмотря на принятое по этому вопросу предварительное решение, потеряла актуальность «после подписания соглашения от 27 июля, и осуществление этой затеи совершенно обоснованно (и в этом я также проявил инициативу) было отложено до окончательного урегулирования конфликта в Абхазии».

В заключительной части своих «ответов», я, в очередной раз («Объяснительная» начиналось с обращения: «Уважаемый господин председатель»), выразив свое уважение адресату «Записки» – председателю Службы безопасности Абхазии, особо подчеркнул, «что я прекрасно» осознавал «политические мотивы моего пребывания в изоляторе ВС. Действительно, все, что я делал во время войны (да и до неё также), – писал я, – конечно, бесспорно, может быть квалифицировано как действия бывшего политического оппонента, хотя и с определённой оговоркой, так как я не входил ни в правительственные и, ни и какие-нибудь официальные структуры, а выс{203}тупал как рядовой представитель грузинской научной интеллигенции. Какого-нибудь другого криминала, за что я должен понести серьёзное наказание в моих действиях вряд ли можно обнаружить, поэтому мне не совсем понятно юридическое основание столь длительного моего задержания. Я вынужден обратить Ваше внимание и на то обстоятельство, – отмечалось далее в «Записке», – что за последнее время у меня сильно пошатнулось здоровье, я, как говорится, «сижу на одних лекарствах» и в каждую минуту ожидаю приступа стенокардии … со всеми вытекающими отсюда последствиями. Думаю, что моя болезнь и, не дай Бог, трагический исход этой болезни в тюремной камере, вряд ли может прибавить авторитет новым властям Абхазии». Исходя из этого, я просил руководителя СБ, «отнестись к моему делу с чисто человеческих позиции и принять по нему то решение, которое подобает» настоящим рыцарям «как это когда-то … по отношению к друг другу наши славные предки».

Наконец, я особо подчеркнул, что «не случайно назвал себя «бывшим политическим оппонентом». У меня же рухнуло всё. Моя идеология общенациональной консолидации потерпела полный крах не только собственно в Абхазии, где я всегда призывал к грузино-абхазскому единству, но и в остальной части Грузии, которая на самом деле находилась у порога общенациональной катастрофы. На этом фоне моё физическое и главное душевное состояние было столь критическим, что я просто представить не мог, что когда-нибудь «встану на ноги» и смогу продолжить свою работу на научно-педагогическом поприще, не говоря уж о политической активности. Вот это и была единственная «сдача позиции» с моей стороны. Ещё раз со всей искренностью заявляю, это не было сугубо дипломатическим жестом, вызванным «инстинктом самосохранения». Главной причиной моего такого заявления было то подавленное душевное состояние – состояние безысходности, которое овладело мной впервые недели пребывания в ИВС. Забегая вперёд, скажу, что буквально через несколько дней, когда ко мне пришли представители Международного Красного Креста и надо мной был установлен определённый международный контроль, я стал чувствовать более уверенно, что, отразилось и в моей дальнейшей «переписке» с представителями правоохранительных органов Абхазии.

Вместе с тем, следует особо отметить, что своё обещание не высказываться в дальнейшем по проблемам Абхазии, не было сдержано даже в той же «Объяснительной записке» – в комментарии к вопросу: каково будет моё видение будущего государственного устройства Грузии-Абхазии. Ответить на этот вопрос мне в довольно {204} деликатной форме предложил сам З. М. Агумава, который это объяснил тем, что я являюсь известной личностью, компетентным человеком, доктором наук, чьё мнение немаловажно. Так вот, несмотря на реальные опасения, что мои разъяснения, и, главное, оптимистичный тон могут вызвать негодование властей, я всё же не побоялся высказать смелое (может быть даже несколько крамольное в той ситуации) предположение о том, что «абхазские и грузинские руководители просто обязаны найти общий язык…» и «что … Тбилиси и Сухуми всё же должны идти по пути установления тесных, но вместе с тем строго очерченных федеративных отношений и создания единого федеративного государства, в котором будет обеспечен максимальный государственный суверенитет Республики Абхазия».

Таково было общее содержание моей «Объяснительной записки». Через некоторое время, по-моему 16 ноября, меня вновь вызвали в кабинет З. В. Агумава – на допрос. На этот раз там меня ждали сам З. Агумава и ещё двое незнакомых, один из которых оказался Сергей Дугужевич Бганба – исполняющий обязанности главного прокурора Абхазии (сам прокурор – Анри Михайлович Джергения в то время, в качестве личного представителя В. Г. Ардзинба, выполнял его дипломатические поручения и почти постоянно находился в отъезде) и следователь по особым делам Владимир Гогуа (впоследствии председатель верховного суда сепаратистской Абхазии). С. Д. Бганба сидел за столом З. Агумава, остальные расположились вокруг приставки, с правой стороны от С. Бганба – В. Гогуа, который выполнял роль секретаря, напротив его сидел я, а в конце приставки – сам З. Агумава. Прокурор уткнулся в газету и с интересом читал какую-то статью.

Смотрю, эта одна из номеров газ. «Демократическая Абхазия», в которой была опубликована моя статья: «Парад невежества. Или очередной вымысел известного фальсификатора» (она печаталась подряд в трёх номерах: 26.02.1993, 3.03.1993, 7.03.1993). К тому времени мне уже было известно, что эта моя статья (в ней основательной критике была подвергнута т.н. «экспресс-очерк» Ю. Воронова «Абхазы – кто они?», выпущенного в 1992 г.) вызвала большой шум в стане сепаратистов. Об этом мне, в частности, сообщил Беслан Кобахия, во время нашей встречи –19 октября, который при этом и сам не скрывал своё недовольство. Когда я спросил, что же ему конкретно не понравилось в статье, то он, конечно, ничего по существу не мог ответить и акцент сделал лишь на тон и форму моей критики – она действительно была весьма строгой и порой с определённым сарказмом. На это уже я довольно резко ответил, ска{205}зав, что это вовсе не его дело и что мы с этим уж сами (с Ю. Вороновым) разберёмся.

Параллельно, В. Гогуа делал выписки из моей «Объяснительной». Как только я устроился, С. Бганба закончил чтение статьи и, указав на мою подпись под статьёй – «Зураб Папаскири, доктор исторических наук…», с некоторой насмешкой спросил: не стал ли я доктором наук на «антиабхазской волне». Мне не понравилось его неуважительное отношение к моим научным регалиям и без промедления, достаточно раздражённо ответил, что моя докторская диссертация никакого отношения собственно к истории современной Абхазии не имеет. Удивлённый моим тоном, прокурор поднял голову и многозначительно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Затем он, было, попытался проявить свою эрудицию в области истории и упомянул в одной компании «фальсификаторов истории Абхазии» П. И. Ингороква и М. Д. Лордкипанидзе. Тут я вновь возразил прокурору, сказав (тем же вызывающим тоном), что М. Д. Лордкипанидзе придерживается совершенно иной концепции по узловым вопросам истории Абхазии и что упоминать её в «тандеме» с П. Ингороква неправильно. С. Бганба «обратил взор» на В. Гогуа, который в знак согласия со мной (видимо его считали «авторитетом» по проблемам истории) утвердительно покачал головой.

Когда прокурор исчерпал свои возможности в области историографии, он перешёл уже к политике и задал вопрос: «Чем занимались Вы во время грузинской оккупации и аннексии». Я уже был «взвинчен» и моментально, полностью предав к забвению элементарную дипломатию, так необходимую в моей ситуации, без излишних реверансов резко ответил: «говорить о грузинской оккупации и аннексии Абхазии, и политически и юридически просто неграмотно». На этот раз я уже порядком разозлил прокурора. Не шутка ли своим неосторожным заявлением ни больше, ни меньше я оскорбил «главного юриста» Абхазии, фактически, назвав его неграмотным в области юриспруденции. С. Бганба вновь посмотрел на меня и спокойно, но вместе с тем весьма угрожающе произнёс: «Папаскири, Вы, видимо, не совсем чётко представляете Ваше положение. Я сейчас могу вынести решение и Вас выведут и просто расстреляют, хотя это я никогда не сделаю». Тут я опомнился и «снизил обороты» – как-никак это говорил человек, у которого в бою погиб сын и им могло двигать и чувство мести. Потом разговор перешёл в более спокойное русло и у меня появилось чувство, что следствие не особо старается во что бы то не стало доказать мне выну (между прочим, как до этого, так и впоследствии меня не покидало это чувство). {206}

Во время нашей беседы я упомянул сестру С. Бганба – Лили Дугужевну и справился о ней. Прокурор поинтересовался, откуда я её знаю. Я ответил, что она подруга тёти моей супруги (двоюродной сестры моей тёщи) – Этери Комахидзе и что они были коллегами, когда Л. Д. Бганба была министром торговли Абхазии, а Э. Д. Комахидзе заместителем министра торговли Грузии. Помню, как однажды, я, по «подсказке» Э. Комахидзе, явился к министру торговли Абхазии и просил её от имени Этери Давидовны, помочь мне приобрести автомобиль, «минуя» той бесконечной очереди, которая была в университете (да, было такое время). Тогда этот «вариант» не «прошёл», и я на «чёрном рынке» приобрёл автомашину «Жигули», но всё же остался доволен тем почтенным приемом, который был оказан мне со стороны Лили Дугужевны. Как только я упомянул Э. Комахидзе, С. Бганба моментально изменился и переспросил: «Как, Этери Давидовна Ваша тётя?» и, не дожидаясь моего ответа, добавил: «Ведь и я очень хорошо знаю её, она же была на похоронах моей матери», и уже обращаясь ко всем присутствующим с досадой продолжил: «Как же все-таки мы были близки друг другу. Вы понимаете, у меня нет коллективной фотографии, где рядом не стояли бы мои грузинские друзья». На меня сильно подействовали эти последние слова. Да и теперь, когда я об этом вспоминаю, едва сдерживаю слёзы – на самом деле, как многое нас связывало.

Допрос продолжался почти 5 часов и завершился весьма обнадёживающе для меня. С. Бганба даже стал обсуждать со мной – по какой дороге – через Адлер или через Энгури – я предпочитаю отправиться домой. Прощаясь, Сергей Дугужевич, просил передать привет Этери Давидовне и вдруг совершенно неожиданно для меня обратился к Зурабу Агумава: «Давайте, пригласите телевидение, он же не простой человек, всё-таки профессор, пусть выскажет своё мнение». Сказать, что это предложение застало меня врасплох, значит, ничего не сказать. Больше всего я как раз и боялся того, что с меня потребуют своего рода «публичное покаяние». Т.е. меня поставят перед выбором: «Вот, дорогой наш Папаскири, или ты признаешь официально виновность грузинской стороны, или же распрощаешься с жизнью».

Скажу без всякого самовосхваления, в таком случае я был просто обречён, так как я никогда не позволил бы себя опозорить «на века» такого-рода предательским шагом мою семью, близких и, прежде всего, моих детей. И как здорово, что люди, которые в те тяжелые месяцы окружали меня, и от которых зависела моя судьба, поступили по-рыцарски и не стали посягать на мою честь и достоинство, не вы{207}требовали от меня унизительное «покаяние» и тем самым не «поставили к стенке». Мне кажется, в первую очередь, это заслуга таких людей, как тот же самый С. Д. Бганба; руководитель Службы безопасности Астамур Тарба (сын моего старшего коллеги по университету, проф. Бориса Григорьевича Тарба – он, как и его супруга, Лили Михайловна, также преподаватель АГУ, всегда относились ко мне по-дружески); министр ВД Гиви Камугович Агрба; Зураб Агумава, Рауль Хаджимба и др. Честь и хвала им – такое не забывается.

На предложение прокурора З. Агумава ответил, что нет никаких проблем, и он пригласит телевидение. Однако тут вмешался я и сказал, что в принципе я не против, но у меня есть свои условия. «Какие условия?» – с удивлением спросил С. Бганба. Я немедля ответил: «Во-первых, я дам интервью после того, как меня освободят, во-вторых, я скажу исключительно то, что мною изложено в своей «Объяснительной» и не более, и в третьих, это интервью покажут лишь после того, как я покину пределы Абхазии». «Это ещё почему? – вновь переспросил С. Бганба. «Дело в том, что, – ответил я, – моё появление на телеэкране может вызвать недовольство среди определённой части общества – они могут подумать «эта сволочь ещё по телевизору выступает и учит нас уму-разуму» – и предпринять шаги для моей ликвидации». Мои разъяснения были приняты с пониманием, и они пообещали их выполнить. Так завершился мой самый длительный допрос, после чего я уже каждый день ожидал освобождения.

Мой оптимизм прибавился уже на следующий день, когда нас вместе с другим арестантом – Зурабом Квиквиния, полковником милиции, который во время военного противостояния занимал пост начальника военной полиции Сухуми – в изолятор навестили представители Международного Красного Креста и установили контроль над нами. Тогда мы с Зурабом находились в одной камере. Эта уже была моя четвёртая камера. До этого я несколько дней провёл в компании с уже названным выше Николаем Коиава и Владимиром Пипия из Нижней Эшеры. Мой перевод в их камеру произошёл весьма сомнительной ситуации. Тогда руководство ИВС, во избежание каких-либо инцидентов, соблюдал определённый порядок – разводил по разным камерам грузин и абхазов, а также людей, которые во время военного противостояния находились по разные стороны баррикад.

Но когда меня перевели в камеру №3, там вместе с грузинами Н. Коиава и В. Пипия, находился русский солдат – Юрии Романцов, который принимал участие в боевых действиях на стороне сепаратистов (его задержали за пьяный дебош). Это меня здорово насторожило и 2 ночи, которые я провёл в этом «составе», я фактически {208} не спал, опасаясь, нападения со стороны Ю. Романцова. Однако всё обошлось. Оказалось, что Юра был простим русским парнем – из казаков, с весьма ограниченным интеллектом, любителем похвастаться, да ещё, видать и изрядный пьяницей. Он многое чего рассказывал о своих «подвигах» на «абхазском фронте». В частности, от него я узнал о нападении русских боевиков на горотдел милиции – 30 сентября 1993 года, с целю освобождения некоего Игоря Самойлова, задержанного за пьяные выходки. По его рассказу, во время этой стычки, у одного из боевиков взорвалась граната, в результате чего погибли он сам и ещё два боевика. Ю. Романцова продержали 3 дня и, конечно, освободили. За ним прибыл какой-то русский полковник, я «своими ушами» слышал, как тот накричал на него: «Как тебе не стыдно, ты же русский солдат, позоришь всю Россию».

Вообще в тюремной камере узнаёшь много интересного. Весьма запоминающие истории рассказывал, например В. Пипия. Володя, хотя и был грузином и в совершенстве владел грузинским языком (не говоря уж о мегрельском, на котором я с ним в основном и общался), но у него, фактически, была абхазская семья – да и по-абхазски он разговаривал свободно (кстати, о нём очень лестно отозвался во время моего допроса сам С. Д. Бганба, который хорошо знал его, как соседа) и даже непосредственно принимал участие в боевых действиях на абхазской стороне (я, потом узнал об этом). В. Пипия сидел за убийство. По его словам, он с целю обороны застрелил какого-то абхазского боевика (позже я узнал, что, на самом деле, это сделал его абхазский зять, а он просто выгораживал мужа своей дочери).

Помню, как однажды с ним заговорил один из надзирателей молодой человек этак лет 35 – по имени Вахтанг, который наряду с абхазским, хорошо знал и грузинский и мегрельский (скорее всего, он был грузином – пару раз мы с ним разговаривали по-грузински) и спросил (по-русски): «За что сидишь?» «Человека убил», – ответил Володя. «Абхазца убил?» – переспросил Вахтанг. «Да абхазца»,– подтвердил В. Пипия. «Молодец!» весьма многозначительно воскликнул надзиратель, явно пытаясь взять этим самим на испуг моего сокамерника. Убийство абхазом абхаза до войны было большим исключением. С 1976-го по 1992 год я припоминаю лишь один единственный случай, когда абхаз убил абхаза (на почве ревности – я даже был на похоронах в с. Багмарани Гульрипшского р-на). Во время войны же, когда оружие вышло из под контроля, оказывается, было множество фактов расправы над абхазами со стороны самих же абхазов. По рассказу В. Пипия, он знал одного абхаза, который убил 5 человек абхазской национальности и хвастался этим. Он мне прямо говорил: «Зу{209}раб, для абхазов наступили страшные времена, вот увидишь, они перебьют друг друга».

Ещё до моего перевода в камеру №3 (сначала меня поместили в камеру №6), рядом определили какого-то полковника-грузина, который как раз и оказался Зурабом Квиквиния. Он сразу же поднял шум из-за того, что его поместили в одной камере с абхазским боевиком (кстати, корешем Н. Коиава). Пришло начальство, вплоть до министра Г. К. Агрба – оказывается, они долгое время работали вместе в горотделе ВД и были большими друзьями. Я был свидетелем как Г. Агрба (как бы оправдываясь), говорил (это происходило в коридоре неподалёку от моей камеры и я, приложив ухо к открытой «кормушке», всё прекрасно слышал): «Зураб, пойми меня, ты же прекрасно знаешь, что это даже я не могу сделать». Через некоторое время З. Квиквиния перевели куда-то на II этаж, и я о нём ничего не знал.

И вот как-то приходит Отар и приносит мне «особую» домашнюю еду. Вначале, я подумал, что это постарались мои абхазские соседи, но Отар сказал, что «передача» от З. Квиквиния. А скоро меня уже перевели к нему в куда более «комфортабельную» в камеру №8 – на II этаже. Вот там мы познакомились. На этот раз инициатива моего перевода исходила от Зураба, который лично попросил своего друга – министра, чтобы меня определили к нему. «Как-то нехорошо, там профессор сидит среди преступников, давай-ка его сюда», – сказал он Г. Агрба и тот удовлетворил его просьбу. Скажу откровенно, по началу, мне это показалось несколько опасным – всё же я совершенно не знал моего нового соседа, который, как я уже успел заметить, пользовался «сомнительным» (в моих глазах) авторитетом у начальства. Однако скоро я понял, что к чему и мы с Зурабом подружились.

Встреча с представителями Международного Красного Креста (это насколько я помню были некий Шарер – руководитель группы в Сухуми и Сильвана Мутти, оба граждане Швейцарии) во многом поднял наш дух. Мне удалось впервые отправить письмо к родным и успокоить их. С тех пор представители Международного Красного Креста периодически навещали нас и справлялись о состоянии нашего здоровья и тюремных условиях. Чаше других это была Сильвана, симпатичная молодая особа примерно лет 25, которая почти без акцента говорила по-русски (оказывается, она была выпускницей факультета международных отношений Киевского университета). Она каждый раз оставляла Зурабу свою пачку сигарет.

Состояние нашего с Зурабом здоровья, на самом деле, было весьма плачевным. У нас почти постоянно поднималось артериальное {210} давление. Но к нам приходили доктора из поликлиники МВД Абхазии: Нина Петровна Ковальчук (дочь бывшего министра внутренних дел Абхазии) и Джулиета Сариева. Дж. Сариеву – известного по всей Абхазии кардиолога, я знал ещё с конца 80-х годов, когда не раз обращался к ней за консультациями. Увидев меня в камере, она была поражена. «За что же Вы здесь сидите?» – Спросила она. «Вроде бы ни за что», – ответил я. «Вот, просто так, ни за что убили моего мужа», – произнесла она и только тогда я заметил, её траурное одеяние. Нетрудно догадаться, что её муж (если я правильно помню, им был Начкебиа Отар Ермолаевич, 52 года, г. Сухуми, Тбилисское шоссе, работник МВО – убит зверски в с. Мерхеули на своей даче в октябре 1993 г.) был грузин. Доктора измеряли нам давление и оставляли лекарства. До сих пор удивляюсь, как я – человек, который был подвержен любому резкому изменению климата и, как правило, несколько раз простужался за год, не то, что выжил в тюремных условиях, при ужасающей сырости, когда, как уже было отмечено, матрасы (с внутренней стороны) были просто мокрые, а даже не простудился и не подхватил воспаление лёгких.

После последнего допроса, во время которого мне фактически, прямо намекнули, что выпустят, я каждый день ожидал освобождения, однако, не тут-то было. Примерно через неделю, меня вновь вызвали и теперь уже стали допрашивать в здании МВД. На этот раз со мной «беседовал» всё тот же самый В. Гогуа и Владимир Арсеньевич Аршба, насколько я понял из военной прокуратуры. Его я знал с далека – наши жёны работали вместе на Станции скорой и неотложной помощи г. Сухуми и даже дружили. Когда я увидел В. Гогуа, то подумал, что они пришли уладить технические вопросы по моему освобождению, н